когда тонула Атлантида

Troye Sivan - Angel Baby

      — Знакомься, это Чимин. Мой лучший друг со старшей школы, — Чонгук встречается взглядом с невысоким пепельноволосым парнем. Тот подмигивает ему, но в ответ получает лишь кивок головы. — Не обманывайся его милого вида. Чимин способен откусить тебе голову при необходимости.       — Уверен, твой новый друг не предоставит мне такой возможности, — Чимин неоднозначно наклоняет голову, сканируя любопытным взглядом Чонгука. — Он выглядит запредельно безобидным.       — Только ты способен давать такую оценку опасным парням, — встревает второй парень с небрежно собранным хвостиком на затылке. У него выглядывают узоры чернил из-под ворота обычной черной футболки, а костяшки пальцев сбиты в кровавую корочку.       — Это Юнги. Он, как и ты, только снаружи такой хмурый, а внутри настоящая душка. Возможно, вы даже знакомы уже.       Юнги салютует ему кружкой пива, приветственно приподнимая брови.       — Так, вот он каков, твой одногруппник, который вампир, принадлежащий мафиозному клану? — Чимин улыбается так, что глаза совсем исчезают, превращаясь в полумесяцы.       — Ты тоже из мафии? — в притворном удивлении Юнги залпом выпивает содержимое кружки, слегка ухмыляясь своим словам.       — Надеюсь, наши кланы не враждуют, - подыгрывает Чонгук, занимая место у стола.       — На самом деле, мы невероятно взбудоражены этой встречей, Чонгук. Ты знаешь, что Тэ не знакомит нас со своими друзьями?       — Я тоже его со своими не знакомлю, — хмыкает Юнги, немного прислонившись плечом к Чимину.       — Потому что с твоими друзьями я бы и сам не стал заводить дружбу. Серьезно, Юнги, в прошлый раз тот чувак с красной банданой на лбу чуть не воткнул в меня свою длинную штуку без всякой подготовки.       Чонгук немного нахмурился и собирался уже задать вопрос, как Юнги засмеялся хриплым голосом.       — Ты сам весь вечер осыпал Лино вопросами о татуировках. А когда он показал тебе иглу, то ты убежал от него как ошпаренный, сбивая с ног Намджуна по пути. Ты опрокинул на землю нашего самого здорового байкера, Тэ. После такого тебя даже Лино боится.       — Иногда я совсем не понимаю твой страх перед татуировками, — Чимин отпивает пива с бокала Юнги, хотя свой стоит совсем нетронутым. — Ты же так сильно хочешь набить что-то.       — Да. Я хочу набить морду Лино, который решил подшутить надо мной таким образом. Не нужно было доставать иглу и пытаться заколоть человека, который не до конца готов пойти на это.       — Это всего лишь татуировка. Можешь сделать на самом невидном месте — на бедре или ребрах.       — Не все люди могут так распоряжаться своей кожей, — небрежно отвечает Тэхён, заставив Чимина осечься и внимательно взглянуть на своего друга.       — Мы отвлеклись от темы, — проговорил Чимин, переводя свои темные глаза на Чонгука. — Так чем ты так зацепил нашего очаровательного Тэ? Тем, что красовался своим забитым рукавом?       — Честно говоря, я сам понятия не имею, что тут делаю, —- просто ответил Чонгук.       — О, я так оглянуться не успел, как стал плести с этими двумя браслетики дружбы и выводить их имена в своем дневнике по ночам, — Юнги тепло посмотрел на Чимина, когда тот довольно засмеялся.       — Ну, он отлично впишется в нашу тусовку любителей татуировок и обожателей Тэхёна, — Чимин немного возится на своем месте, затем закидывает свою ногу на колени сидящего рядом Юнги.       — У тебя тоже есть? — спрашивает Чонгук. Его действительно интересовали татуировки, и он даже подумывал найти дополнительную подработку, чтобы забить еще.       — Конечно, есть, — хитрым лисом улыбнулся Чимин. И эта улыбка, на самом деле, не предвещала ничего хорошего. — Показать?       — Милый, ты можешь хоть весь оголиться и танцевать ламбаду на барной стойке, но сомневаюсь, что это то, что делают при первой встрече, — Юнги придержал за плечи порывающегося сделать это Чимина и погладил по руке.       Сама татуировка и ее место остались загадкой. Вероятно, для блага чонгуковой психики.       — Слушайте, не приставайте к нему. Вы спугнете его, а я так долго выслеживал свою добычу, — Тэхён делает первый глоток пива за весь вечер и слегка хмурится. — Кто заказал мне пива?       — Это мое пиво, — Чонгук пододвигает на центр стола ядреный коктейль с текилой. — А это твой напиток.       Знакомство прошло легко. Чонгуку не пришлось выпрыгивать из штанов, чтобы произвести впечатление на друзей Кима, те оказались вполне заземленными парнями. Будущие врачи дружелюбно приняли нового знакомого в лице Чона и осыпали смешными историями их дружбы.       Чимин выглядит как те самые люди, которые становятся душой компании безо всякого на то усилия. Теплые по своей натуре, приветливые к незнакомцам, готовы влить тебя в гущу событий с доброй улыбкой. Как и с Тэхёном, у него проглядывались проблески опасной темноты в зрачках, особенно когда его взгляд касался Юнги. Несомненно, из них двоих стоили опасаться именно пепельноволосого.       Чимин и Тэхён не разлей вода еще со школьной скамьи, вместе шкодничали и сбегали с уроков, разделяя на двоих первые порывы юношеской души вместе со взлетами и падениями. Юнги присоединился к дуэту лишь в первый год старшей школы, начав встречаться с Паком, попутно обретя друга, идущего всегда в комплекте.       Толерантность к алкоголю — выверка его тренировок длиною в несколько лет — дает свои плоды. Чонгук не напивался до потери памяти, наверно, никогда, сохраняя ясность ума при любом объеме спиртного, чего не скажешь о Бибе и Бобе, которые уже начали клевать носом над рядами пустых кружек.       — Думаю, нам пора заканчивать, — Юнги оплачивает счет и буквально закидывает Чимина на свое плечо. — Приятно было познакомиться, Чонгук.       — Взаимно, — и на удивление, он действительно рад. Концепция дружбы была понятна лишь в теории, но Чон никогда не спешил опробовать ее в реальной практике.       Тэхён, пошатываясь, опирается на Юнги, все еще пытаясь рассказать что-то уснувшему Чимину. Тому удерживать двоих нетрезвых явно тяжело. Не думая слишком долго, Чонгук притягивает к себе за талию податливого Кима и удерживает в такой позиции.       — Ты знаешь, где он живет? Я его довезу.       Чонгук пытается уловить мелькнувшее волнение на лице Юнги, но оно слишком мимолетно, такое незначительное, что мысль не задерживается в голове. Юнги немного напоминает самого Чонгука, только выглядит от так, будто давно познал всю мудрость мира. Смахивает на древнюю черепаху. Вызывает подсознательное чувство уважения к себе.       — Он не едет домой после пьянок, Чон. Три года его уже знаю, а еще ни разу не видел, как он отправляется по своему адресу после посиделок.       — И куда он едет?       — Остается у нас дома или протирает своей задницей все места под мостами. Не знаю, Чон. Он никогда не едет домой, а отправлять его туда я тебе не советую.       — Но почему?       Последует долгий, усталый вздох, и Юнги будто серьезно размышляет, стоит ли ему говорить дальнейшее.       — Тэхёна понять невозможно. Вроде бы щебечет без устали, пудрит мозги похлеще фокусников, а потом ты осознаешь, что ни черта он не говорил. Заполнял пустоту, а о себе ни слова не сказал. Если он не захочет, ты не узнаешь о нем ничего. Думаю, у него есть причины не ехать домой, и раз он нам не рассказал о них, то и на умалчивание у него причины тоже имеются.       Чонгук теперь переводит взгляд на Тэхёна, на свое сонное, сопящее чудо. Закрытый на сто замков, спрятанный от чужих взоров алмаз, что же он таит в себе?       — Понял.       Не домой, так не домой. Мало ли что в пьяной голове удумает его личная рукопись Войнича, черный георгин, туринская плащаница. В мире неразгаданных тайн много, а для Чонгука всего лишь одна. Тэхён — затонувшая Атлантида, кладбище для кораблей, гигантами протоптанная цветочная поляна разных мастей.       — Надеюсь, я могу тебе доверить Тэхёна? — Юнги закуривает сигарету, пока ждет такси. Чимина крепче обхватывает, пока тот бубнит пьяные признания в любви своему парню. На них смотришь — диву даешься, свою привязанность не скрывают, пусть и не кричат об этом на каждом углу. Но в молчаливом Мине суровость заканчивается там, где начинается Чимин. От ресниц капризных, знающих, какую силу имеет каждый взмах, до пальчиков маленьких да юрких, нежно оглаживающие грубые мозоли.       Чонгуку удивительно комфортно общаться с Юнги. Может потому что замечает сходства и знает, что тот лишний раз доставать не будет, а может, потому что тот просто такой человек — располагающий к себе. Но, конкретно этот вопрос сейчас кажется чем-то более важным, чем может показаться на первый взгляд. Даже роковым. Странный каскад редких мурашек пробивает лопатки от пронзительного взгляда старшего. Ответить неверно — страшно, верно — почти невозможно.       — Я позабочусь о нем.       Всю дорогу до дома Тэхён льнет к теплу Чонгука, как слепой котенок, пока не засыпает окончательно под урчание мотора такси.       Спящего Тэхёна видеть впервые — забыть, как функционируют легкие. Трепет его ресниц — сладкая истома, мёд вместо крови. Тени на скулах — поцелуи самой ночи, нежность октября. Таинственной вуалью кудрявая челка спрятала его лоб, но Чонгук, кажется, все до мелочей, до каждой родинки наизусть помнит. Закроет глаза, а там воображение рисует фрески и иконы, откроет глаза — там божество спит на его плечах.       Куда бы ни бежал Чон, догонит ведь бестия. Отыщет на любом из материков, осушит океаны и моря, превращая те в дождевые лужи, найдет в чаще Амазонки среди лиан, спустится в ад со знаменем в руках. Чонгук уверен, что все боги и демоны, затаив дыхание перед Тэхёном, упадут на колени, воды забудут Моисея и расступятся, деревья перестроятся в мосты и лестницы, ведущие к Чонгуку.       Чонгук всегда найдется для Тэхёна.       — Мы уже приехали?       Счетчик на такси отсчитывал уже лишние тысячи, но Чон так и не посмел разбудить парня, пока тот сам не разлепил свои глаза. Кивнул, помог вылезти из машины, удостоверился, что тот стоит на ногах твердо.       — Давай пока не будем заходить, — Тэхён ежится от прохлады ночи, смаргивая опьянение. — Хочу немного проветриться. У тебя есть сигареты?       — Есть.       И они курят мальборо на старых и скрипучих качелях, медленно разгоняя по венам остатки алкоголя. Сизый, голубоватый дым вьется кисейным кружевом над их головами. Горький и привычный запах табака отвлекает от гула крови в ушах, от неуловимых движений на периферии.       — Не знал, что ты куришь, — на тэхёнов вопрос Чонгук косится на тлеющую сигарету меж длинных пальцев, которая кинематографично, читай порнографично, подносится к пухлым губам. Вдыхая никотиновую палочку, слегка прикрывает свинцовые веки, играясь с тенями пушистых ресниц на поалевших щеках. Совсем безбожно выглядит красиво, до скрежета в зубах, кажется героем картин Бертолуччи, на которого никак не наглядеться.       — Аналогично.       — А я и не курю.       — Аналогично.       Парень тихо хмыкает и совсем не выглядит пьяным. Только макушка слегка растрепалась от ветра во дворе. Расфокусированный взгляд вдаль щелкает тумблером и становится осознанным, пронзительно глубоко впивающийся в чонгуково ядро. Глаза в глаза — слишком интимно для ночи, диалог душ, говорящий куда больше обычных слов.       — Ты никогда не задаешь вопросов, Чон. Хотелось бы, чтобы ты их задавал. Тогда, может быть, я бы чувствовал больше заинтересованности в свою сторону.       — Не замечал за тобой подобного честолюбия.       — И снова никаких вопросов, — пропел Тэхён забавляясь.       — У меня нет привычки интересоваться делами других и придумывать вопросы, чтобы разбавить тишину, — признается честно Чонгук. Он попросту не умеет заводить долгосрочные знакомства, а теперь вдруг захотел этому научиться. Ломать собственные привычки, годами выстраивающиеся твердым камнем в характер, совсем нелегко.       — А ты попробуй. Все равно, здесь только ты да я. Кого стесняться?       — Почему ты никогда не едешь домой, когда напиваешься? — все-таки спрашивает Чонгук.       — И вот он задал вопрос, только выбрал самый неудачный. Давай следующий, — морщит свой прелестный нос, затяг сигареты — отражение тлеющих искорок в глазах.       — Когда ты подошел ко мне впервые у автоматов. Зачем ты это сделал?       — Хотел предложить тебе переспать со мной.       Где-то внутри полилась кислота, переливаясь через все осады. Выжигающая правда, слетевшая так беззаботно с грешного рта, оставляет дыры и бреши в броне одного Чон Чонгука.       — Если бы я знал, что так честно будешь отвечать на все вопросы, то не стал бы их задавать вообще.       — Почему? Боишься узнать настоящего меня и сломать свой образ идеального Ким Тэхёна, который ты себе напридумывал? Или, как ты там сказал? Успокоюсь после того, как впишу тебя в список падших передо мной бедняжек и удовлетворю свое эго, а после перестану тебе докучать. Вот какого ты обо мне мнения, да?       Наконец-то, отравляющая его обида вырывается грубым и уязвленным шипением, до сжатых нежных костяшек. Чонгук ведь не забыл, как тогда потух свет в глазах, как застилась стеклянная пелена в зрачках, но не прорвалась, а лишь улыбку натянула еще шире.       — Я не беру свои слова обратно, ведь я озвучил свои опасения, а не характеризовал тебя так, но мне жаль, что задел тебя. Прости меня за предубеждения, но я действительно не понимаю твоей заинтересованности во мне.       — Ну так у тебя есть шанс расспросить меня прямо здесь. Ты уже убедился в правдивости моих ответов, так почему же не задаешь вопросов, Чон? Давай.       — Боюсь не сдержаться, Тэхён, — качает головой на нелепость его слов. — Твои неидеальности меня не пугают. Меня пугает то, что любое сказанное тобою я буду считать за несокрушимую истину. Пугает, что твои демоны могут спеться с моими и вместе грешить на земле. Пугает, что твои глаза я стал искать везде, наяву и во снах. Тэхён, я боюсь твоей власти надо мной.       — Ты удивительно сдержан в действиях для человека столь одержимого. Почему ты никогда не делаешь шаг мне навстречу?       — Это то же самое, что и просить человека сделать шаг в бездну. Тебя не пугает моя одержимость тобой?       Губы — снисходительная улыбка. Ниже — острый подбородок. Взгляд стекает против воли вниз, туда, где шея — песок в часах, а дальше только греховные мысли о крыльях ключиц, выглядывающие из выреза рубашки.       — Ты главного не спросил, Чон. Спроси, чем одержим я.       — И чем же? — выходит немного хрипло из-за сигареты в пальцах, ветра, напоминающего о скорой зиме и пленяющего Тэхёна напротив.       Словно под гипнозом, Чонгук безропотно подставляет лицо под ласковые подушечки чужих пальцев, которые медленного обводят, трогают, изучают.       — Твоя родинка под губой почти незаметна, — вслед за словами мягкое, почти щекотное касание под нижней губой. — Она сводит меня с ума. Твои щеки, оказывается, такие же бархатные, как я представлял. Знаешь, сколько раз я представлял тебя, Чонгук? Чтобы поскорее уснуть, я прятался в иллюзиях с тобой, о тебе, под тобой. Когда мне было тревожно или страшно, я представлял сильного тебя, — руки падают на мощную грудь, мышцы которых ощутимы даже через куртку. — Представлял, как эти руки будут сжимать меня, когда я ласкал себя темными ночами, пока отец спал в соседней комнате. Глушил свои стоны, которых сдержать был не в силах, подушкой, жмурил глаза и представлял тебя. Твоя одержимость еще не очернена столь пошлыми действиями, я прав? Или ты тоже дрочил, представляя, как я объезжаю твой член? Только ответь честно, Чон.       Астероиды крушились, задевая ребра, осколками впиваясь в легкие. Застревали там мелкой крошкой звездной пыли, мешали дышать. Затапливали кровью от лопнувших сосудов все разом, как на Титанике для четвертого класса – ноль шансов на выживание.       Тэхён сейчас — два ясных, сияющих глаза в ночи, словно у семейства кошачьих, почти вертикальные, увидевшую свою жертву. Грациозный и плавный в своем совращении, совсем не вписывающийся в пейзаж старого двора спального района Содэмуна, столь излюбленный бедными студентами. Таких, как он, в гарем императоров, в единственного фаворита из всех красавцев страны, на пьедестал, сотворённых из живых сердец — украденных.       Такого только Чонгуку, ведь он стал жадным, собственником и ревнивцем. Единолично для Чонгука, Тэхёна прямо в крепкие объятия, почти стальные. Сплести оковы из собственных вен, чтобы если и выбрался, то только со смертью другого.       — Я дрочил, представляя, как медленно вхожу в тебя, а после трахаю до самой зари. Кончал, а затем снова возбуждался стоит представить твою гибкую спину под своими ладонями, извивающееся, ненасытное тело, изнывающего по ласкам. Твою сочную задницу, жадно принимающий мой член.       Откровения — ночь подруга. Тэхён просил его шагнуть в бездну, а вместо этого сам столкнул с вершины. Падение долгое, как у Алисы в нору, только вместо волшебства утягивает вязкая, тяжелая похоть. Она оседает болью в паху, качает неистово кровь, сбивает дыхание пульсацией у горла. Морскими узлами по всем конечностям, паралич до первого тяжелого вздоха. И пока воздух не успевает осесть на кипящую кожу влажным конденсатом, губы врезаются в другие.       Качели под Чонгуком жалобно скрипят под тяжестью двух тел, придавленные плитами чистейшего безумия. Кто потянулся первым — уже не важно. Важно сейчас то, что происходит между двумя дорвавшимися до желанного, вожделенного. Губы горячие, требовательные, жадно слизывают всю недосказанность между ними, урывают громкое дыхание на двоих в пространстве тоньше папиросы. Пламя проносят языками, сталкиваются яростно, стукаются зубами, путаются руками в волосах, в которых потерялся осенний ветер.       Ощущать на коленях приятную тяжесть тела Тэхёна, ладонями ледяными пробираться под пальто и чувствовать дрожь сквозь одежду — неописуемо возбуждающе. А когда зубы цепляются за пухлую губу в слабом укусе, вознаграждением служит тихий стон. Член наливается кровью моментально, встает аккурат в ягодицы Тэхёна, а тот, чертовка, чувствует и дразнит. Стонет еще раз в поцелуй, прямо в губы и проезжается задницей по стояку. Играет языком, ведет по ряду зубов, кусается и имитирует толчки. Рукой оттягивает волосы на затылке, когда Чонгук углубляет поцелуй, затягивая язык. Впивается ногтями в позвонки на шее, словно накидывает петлю.       Дурман — это запах Тэхёна, разгоряченного и податливого, с раскрасневшимися щеками. Амброзия разливается по рукам, жидкое золото застревает под ногтями, пыльца ядовитого олеандра забивается в легких. Дышать становится невозможно. Задохнуться Тэхёном — единственный вариант, поэтому Чонгук притягивает его худое тело еще ближе, теснее.       Тэхён — взрыв, сметающий сокрушительной волной все вокруг. Делает остальной мир неважным, таким блеклым и серым. Неинтересным.       — Черт, если после такого поцелуя, ты не трахнешь меня, я тебя убью, Чон.       Запыхавшись, облизывает языком опухшие, влажные от слюны губы. Глазами манит, зазывает, как ведьма в древний лес. Чонгук молча берет того за руку и ведет в свою квартиру. Поднимается на лифте четвертый этаж, а ощущается, как вечность — пешком до Плутона. В узкой кабине густеет воздух, но, кроме, сцепленных в замок рук — ничего. Только если вы назовете ничем глаза в глаза — безмолвный, сокровенный разговор. Ничего, кроме шумного дыхания и фанатичного блеска в глазах.       Тэхён смотрит на замызганное зеркало в кабине, видит их отражение и тихо смеется от их вида. Оба со стояками, взлохмаченные и возбужденные. Молодые и прекрасные в своей юности и свободе, пьяные и опьяненные в желании.       — Хочу навсегда запечатлеть этот момент в своей памяти, — Тэхен крепче прижимается к Чонгуку и оставляет след своей ладони на поверхности мутного зеркала. Затем берет руку Чонгука и похожий след ложится рядом, практически переплетаясь фантомными касаниями.       Кто бы тогда сказал Чонгуку, что, впуская Ким Тэхёна в свой дом, тот бесповоротно и навеки меняет вектор своей жизни, привязывая себя к нему красной нитью на мизинце. Да что там, мизинец, по всему телу оплел алые канаты и прошил само сердце прочной проволокой. Стал бы он менять тогда что-либо? Остановился бы и перестал целовать желанные губы, прекратил бы вжимать тело в стену?       Тогда ему казалось, что проще бульдозером снести башню Намсан, чем оторвать его от Тэхёна. Как можно добровольно сделать шаг назад, когда перед ним он такой открытый и готовый? Проще собственноручно сломать свои ребра и добраться до сердца, сжать до последнего удара.       На пол летят пальто и куртка, раздеваются на ходу, не в силах поцелуй сладкий разорвать. Длинные пальцы цепляются за плечи Чонгука, потому что земля под ногами плывет не из-за выпитого алкоголя, а от желания дикого, животного. Там, внутри, расцветают бутоны самых душистых, пышных камелий, даже шипы не так больно колются под кожей. Все затмевают касания Тэхёна.       Словно вода, растекается по постели абсолютно нагим. Чонгук сверху нависает, любуется красотой тела напротив. Порочный, нежный и невероятно соблазнителен. Золотые глаза смотрят пристально и призывно.       — Ты такой красивый, — шепчет Чонгук.       Губами мажет по коже медовой, по тонким ключицам, с россыпью миллионов поцелуев Чона. Обводит горячим языком по стучащему пульсу сонной артерии. Уязвимая часть шеи так бесстрашно открывается навстречу чонгуковой страсти. Кусает за гладкие плечи, лижет дорожку до яремной впадинки, дует — наслаждается чужими мурашками, как своими. Сцеловывает эти самые мурашки по груди палящими губами. Всасывает чувствительные, набухшие соски, прикрывает глаза на чувственном стоне в ответ. Улыбается себя под нос, продолжая свой путь. Тэхён — карта, которую вызубрить наизусть, до каждой точки родинки и шрамику по бархату песочной кожи. Тэхён — Сахара, проваливаешься в зыбучие пески и тонешь, там плавишься под семью солнцами, миражи видишь перед глазами.       Тэхён — Атлантида. Затонувший миф, потерянный для всего мира остров-призрак, погребенный под волнами океана. Что погубило Атлантиду, почему она исчезла?       Тэхён — воск, плавится от прикосновений. Роден был вдохновлен тобой, мое искусство? По твоему подобию писались облики богов? За тебя начали Троянскую войну, Тэхён?       Хнычет требовательно, потому что Чонгук затягивает со своей игрой. Не может насытиться запахом, вкусом Тэхёна. Она остается на кончике языка, как привкус после жгучего перца и корицы. А потом вскрикивает пронзительно, когда язык на кончике головки останавливается. Извивается, от одного вида Чонгука между своих ног, стонет, задыхается.       Лижет по всей длине ствола, обводит каждую венку, до аккуратного шва и обратно, пока не заглатывает всю длину полностью. Головка упирается в стенки горла, но Чонгук продолжает сосать самозабвенно, причмокивая от удовольствия. Тэхён вкусный везде, мускатный и терпкий. Оставаясь педантичным чистюлей в повседневной жизни, Чонгук придерживался мнения, что секс должен быть грязным. Слюна обильно текла по члену, смешиваясь со смазкой, слизывать которую Чонгук не мог перестать. Напряженный, горячий и пульсирующий член пропадал меж раскрытых губ, где дразнился гортанным стоном настоящего наслаждения. Стон вибрацией подкидывал вверх изнемогающего Тэхёна, волной животного голода растекался по мягким бедрам. Там, где следы от несдержанных укусов и слегка грубых поцелуев, разливающиеся бутонами алых маков и лиловых фиалок.       — Чонгук, я хочу тебя в себе, пожалуйста, — жалобно скулит, подрагивая ресницами. Тянет за волосы за поцелуем, не брезгуя собственным вкусом. — Я хочу твой член внутри, иначе я умру.       — Как скажешь, — оставляет целомудренный поцелуй на кончике губ, а сам тянется за смазкой с презервативами на тумбе слева. Сдерживать собственное возбуждение так сложно, что пальцы подрагивают. — Потерпи немного.       Размазывает прохладную жидкость по пальцам, греет. Дрожащими пальцами проходятся по отверстию, а затем медленно входит одним пальцем в узкое отверстие. Растягивает не спеша, ведь сегодня для Тэхёна только наслаждение и упоение. Никакой боли. Нет. Ни за что и никогда.       — Так хорошо, — шепчет Тэхён, закусывая губу, — не останавливайся.       Поцелуи не прелюдии. Поцелуи — замена кислорода, необходимая мера, живительная сила. Поцелуи Тэхёна — волшебство, феерия блаженства, вязкий и тягучий мед. Поцелуи — везде. На скулах, веках и чуть влажных ресницах. На любимых родинках, на щеках, на подбородке, дрожащем от тихих всхлипов.       Тэхён – это поцелуй.       Страстный, на грани животной похоти с рубиновым оттенком. Нежный, как сама ночь после ливня в июне. Как лепестки белой орхидеи по текстуре и запахом личной амортензии. Как поцелуй после разлуки на многие годы, когда вновь встречными муссонами пересекаются потерянные пути. Трогательный поцелуй на ночь в лоб для самых любимых людей. В ладони, на коленях преклоняясь, в знак уважения и признания. Урванный тайком поцелуй двух влюбленных, прежде чем разойтись разными путями. Тэхён — сотни поцелуев, в этом столетии и сотни других.       Тэхён — миллион поцелуев Чонгука.       — Я уже достаточно растянут, не медли, — руки просят красноречивее слов, цепляются за мышцы напряженного живота, царапают предплечья в нетерпении, прочерчивая борозды в лабиринтах татуировок.       Чонгук вытаскивает три пальца, и глядя прямо в глаза колдовские напротив, облизывает их.       — Черт, — закатывает глаза Тэхён, закусывая губу. — Так горячо.       — Ты прав, в тебе безумно горячо и узко. Не представляю, что со мной станет, когда вместо пальцев там окажется мой член.       — Так чего ты ждешь?       Тянется за презервативом, но длинные пальцы перехватывают, сцепляя ладони в замок.       — Что не так, Тэхён? — забота в собственном голосе сбивает с толку, никогда и ни с кем Чонгук так не млел и не таял. Никому так сильно не хотел доставить максимальное наслаждение, до настоящих слез от блаженства.       — Я хочу без них. Я чист.       Срывает голову от слов Тэхёна до громкого воя в собственных мыслях. Ладонь в крепком плену замка чужих пальцев. Губы тлеют от огня чужих губ. Одновременный стон наслаждения, когда член одним движением заполняет Тэхёна. Внутри, действительно, очень горячо, и нежные стенки сжимают член до белых пятен перед глазами.       Движения, пропитанные сокровенным признанием двоих. Жажда грубости, граничащая трепетной нежностью. Толчки Чонгука сопровождаются тихими стонами, впитываются сочным соком на стенах, простынях и в воздухе. Тэхён разрушается по комнате, оседает атомами на вещах Чонгука, оставляет свои фантомы везде. Теперь от него не будет спасения в своей обители, призраки этой ночи будут существовать даже после смерти самого Чонгука, даже после того, как снесут все здание по кирпичику до фундамента. Даже тогда. Всегда.       Блуждает по гибкому телу, спотыкаясь на выпирающих ребрах, острых тазовых косточках. Пересчитывает подушечками позвонки на мокрой спине, выгибающейся навстречу Чонгуку. Они не спешат, не рвутся скорее достигнуть пика, наоборот, смакуют каждый полувздох, полустон сорванный в исповеди под луной. Хотят потонуть в касаниях, сдирающие старые раны от корок, шрамы на показ открывающие.       Не физически они обнаженные, понимаете? И шрамы эти не видны человеческому глазу, ни рентгеном, ни ультрафиолетом не обнаружить. Душой нараспашку оказались двое сегодня. Случайность или судьба?       Вы знаете, что ответит Чонгук.       Тэхён — это судьба. Фатальная конечная для кочевника Чонгука, пилигримом странствующего по углам безрадостной, тоскливой, серой жизни. Таким, как он нужно находить убежище от самих же себя, бежать пока не поздно на зов ярких огней.       Глубокие, плавные толчки Чонгука заставляют Тэхёна издавать самые прекрасные, соблазнительные звуки на свете. Симфония похоти, а Чонгук в ней композитор. Тэхён — музыкальный инструмент, на его теле столько чувствительных мест — струн, на которых играет маэстро.       — Ты сводишь меня с ума, — хрипит на ухо Чонгук, зарываясь пятерней в кудри парня. — Что же ты творишь со мной? Самый красивый, самый нежный. Тэхён.       Он, правда, хотел бы сказать больше и лучше, но не может. Он бы сказал, что Тэхёна больше отпускать не хочется, что, раз испив его, больше ничего не сможет так действовать на него. Обязательно описал бы все созвездия его родинок на плече, винные губы, опьяняющие сознание. Рассказал бы ему о целой планете, прячущейся под изгибами ресниц. Эту планету, верно, не нашли астронавты, еще не изучили, имя не дали.       Но вы же знаете, каким именем планету нарек Чонгук?       — Тэхён, — стонет свою молитву зацелованными устами.       Ускоряют темп, рваные движения превращают постель в эпицентр урагана, царапают ногтями, кусают за нежную кожу.       Ученые утверждают, что в центре бури безопаснее всего. Лгут. Ведь самое защищенное место – здесь, в объятиях друг друга.       — Поцелуй. Поцелуй меня, Чонгук, — как предсмертное желание озвучивает приговоренный, такое же отчаянное и необходимое.       Головка члена бьет безжалостно по простате, Тэхёна стон заглушает требовательный поцелуй. Жадные оба, когда речь заходит о касаниях, ненасытные до боли в устах, задыхающиеся от палящего и ускользающего воздуха. Танцующие на опасной грани лезвия ножа, с каждой секундой неумолимо летящие к пропасти.       Срывает крышу, прокусывает губу до онемения и кричит от дикого оргазма. Взрывается, как сверхновая на их собственной галактике в маленькой квартирке в районе Содэмуна. Кончает на впалый живот, а пульсация узкого отверстия вызывает животный рык Чонгука. Густая, горячая сперма льется внутрь, последние фрикции по слишком чувствительному комку заставляют Тэхёна простонать в изгиб мокрой шеи усталым шепотом.       Им слишком хорошо, даже липким и потным, на смятых простынях. На груди у Чонгука хорошо, а с Тэхёном в руках блаженно.       — Помнится, ты хотел трахать меня до зари, — шепчет устало Тэхён, снова утыкаясь носом в шею парня, в чьих объятиях он спрятался от мира снаружи. — Мне понравилось, можно вас продлить на остаток ночи?       Чонгук смеется негромко, оставляя ласковый поцелуй на макушке.       — Можно, если перестанешь называть это просто трахом.       — Я всегда знал, что ты романтик, — усмехается Тэхён, пальцами поглаживая грудь Чонгука.       — Вовсе я не романтик. Это все ты, Тэхён. Ты делаешь меня таким.       — Ладно. Тогда займешься ли ты со мной любовью до самого утра?       Чонгук приподнимает голову Тэхёна за подбородок и пристально заглядывает в глаза. Разрушительно красивый. Пытался ли он действительно убежать, спрятаться от этих глаз? Как он мог не хотеть пронзительного взгляда в ответ, в которых плещутся целые звездные колыбели? С сексом исчезает последняя грань между Чонгуком и абсолютным помешательством, стираются незримые стены, которым верил. Теперь спасения не сыскать, а точнее, только в Тэхёне и видеть. Окончательно повержен этим хрупким юношей, в чьих глазах так много всего отражается. Хватит ли целой жизни, чтобы попытаться отыскать ответы? И даже найдя, хватит ли смелости, чтобы эти ответы услышать?       Тэхён бывает таким разным: игривым, сексуальным, ласковым, уязвимым. Чонгуку нравится все оттенки его составляющей, наверное, полюбил бы и те качества, не умещающиеся в нормы привычной морали. Потому что у его морали теперь лишь один кодекс, и он сейчас лежит, обволакивая нежным облаком остывающей страсти, его спальню.       Тянется за сотым поцелуем за сегодня, но каждый из них равен одному дню на Венере. Это около 243 земных суток, но для Чонгука — вечность.       — Я буду заниматься с тобой любовью до зари, Тэхён.       Наверное, вы все уже поняли, что для Чонгука слово «время» теряет свое значение, когда дело касается Тэхёна.       Так что ему заря?