когда тонула Атлантида

Message to Bears - You are a memory

Anna Tsuchiya - Kuroi Namida

      Юнги был вынужден наблюдать, как еще живой человек при бьющемся сердце умирает от дикой, невыносимой агонии. Он не знает, как так получилось, что в помещение первее всех забегает Чонгук. Расталкивая отряд поисковой группы, он раненым зверем мчался и мчался на всех парах, забывая дышать спертый воздух пригорода Сеула к злополучной двери, за которой страшная картина навеки опечатается на изнанке век кровавыми мазками чудовищного художника.       Не позволяет себе мешкать лишнюю секунду, уже непростительно много утекло времени на поиски Тэхёна. Четко выделяется вонь металла двери, с облупленной зеленой краской, открыв которую застыл на пару страшных мгновений. Воздух сгущается в безмолвную точку пространства, будто всех разом окунули в сплав жидкого алюминия. Секунды издевательски долго переваливались до необходимой линии, оттягивая неизбежное осознание.       Юнги концентрирует внимание на Чонгуке, неготовый увести взгляд в другую сторону, спина которого разом напряглась, а затем безвольно обмякли, как и колени Чонгука, который на пороге, словно от пули навылет, упал наземь, завыв нечеловеческим голосом. Этот звук… он оглушил сначала, заставив все внутренности сжаться от страха.       Отскакивая от сырых стен, с силой вбивались в незащищенную кожу и пробиралась под нее, кромсая, кромсая внутренности, дробя кости в крошку.       Так может кричать лишь человек, который потерял все самое дорогое в своей жизни. Чонгук, срывая голосовые связки воплем душераздирающим, полз на обессиленных ногах к трупу Тэхёна. И когда Юнги увидел то, что осталось от его друга, то в каком виде он предстал перед всеми в свой последний час… то он сломался тоже. В нем что-то бесследно исчезло и умерло, а там, где раньше сиял яркий солнечный свет, образовалась черная дыра, поглощающая все хорошее в этом мире, и теперь зияла лишь пустота.       Поэтому он лишь мог стоять там бездвижно, задавленный многотонным грузом чистейшего горя, и смотреть, как подвывая Чонгук укутывает голое тело Тэхёна в свою куртку и бережно, будто боясь причинить боль, обнимает его. Цепляется так сильно, что на бледной коже обязательно остались бы синяки. Чонгук умирает прямо рядом с бездыханным телом Тэхёна.       Он как человек заканчивается, понимаете? После увиденного обратно не собраться, себя по частям не склеить. Юнги дергается к нему, механически и на чистых рефлексах пытается ужасный крик заставить замолчать, потому что все вокруг уже затоплено в крови и трупный запах забивает носоглотку. Потому что Чонгук теряет свой разум, истончается под собственное завывание до прозрачного дыма ладана, он уходит вслед за ушедшим. Не выдержит он жизни на земле без него, понимаете?       Чонгук, как в бреду, убаюкивает и шепчет тому на ухо, что все будет хорошо.       Ничего теперь не будет хорошо. Ни черта в жизни не будет, как прежде.       — Тэхён, любовь моя, открывай глаза. Вставай, нам пора возвращаться домой. В наш дом, любимый. Квартира ждет тебя. Я жду тебя.       И плачет так сильно, надрываясь в рыданиях и совсем не замечая присутствия других людей в комнате. У него заживо сдирают сейчас кожу, будто, так сильно больно везде. Даже бывалые полицейские замерли в нерешительности оторвать его от своего горя. А как решиться подойти к человеку, который со страшным воем, в неверии прижимает тело остывшее того, кого нарекал своим сердцем, душой? Смыслом всей жизни, которого теперь не осталось даже?       Чонгук крепко-крепко к себе родное тело прижимает, ни за что расстаться с ним не в силах будет. Пускай его кладут на землю рядом с ним, в одной могиле закапывают. У него сердце вырвали голыми руками, и сейчас все вокруг меркнет перед болью в груди такой невообразимой силы, что дышать становится так чертовски тяжело. Он поверить собственным глазам отказывается, верить в происходящее не хочет. Не может.       — Не уходи вот так! — не своим голосом обращается к тому, кто больше никогда ответить не сможет. — Не оставляй меня так, в этом мире без тебя. Умоляю, любовь моя, просыпайся. Ты ведь всего лишь спишь, Тэхён?       Так умирает еще живой человек. Когда вынужден замученное тело в последний раз обнимать и не чувствовать привычного тепла, стука сердца любимого не слышать. Чонгук дрожит весь, воплем оглушая всю комнату и всех в ней. Они, вынужденные наблюдатели, не в силах справиться с чужой болью такой силы, опускают свои взгляды. Боятся подойти ближе, уже хрупкое раздробить в мелкое крошево, не понимая, что Чонгук, как только зашел — погиб.       Он его целует везде, куда дотягивается. Не видит уродства смерти: серую кожу, что уже липнет к ладоням, тошнотворный запах и синяков багровых. По-прежнему его родной, самый красивый до боли и нежный, теплый мальчик спит крепким сном. Глаза, закрытые целует, скулы острые целует и бесконечно прощение у него просит. У того, кого своими тысячами поцелуями назвал. За то, что не успел. Не спас. Не защитил. За все прощение просит и понимает: сам он себя никогда не простит.       У него на руках в последний раз отцвели поля лиловых бутонов, засохли фиолетовые цветы, рассыпались в ладонях.       Его Атлантида затонула.       А Чонгук идет ко дну вместе с ним.       — Не делай этого с нами, — безжизненным шепотом просит, губами прикасаясь ко лбу. — Не покидай меня. Не уходи, не оставляй в мире без себя. Пожалуйста, любовь моя, без тебя мне жизни нет. Я без тебя дышать не умею! Ты не видишь, я задыхаюсь? Тэхён… Тэхён, открой глаза.       Чонгук захлебывается в собственных рыданиях, слезы крупными каплями намочили ворот футболки, а сосуды полопались в глазах, но он не может физически отойти от Тэхёна, перестать за него держаться не может. Потому что если отпустит, то признает: это конец. Самый, мать его, конец всего в его бессмысленной теперь жизни.       Он такой адской боли никогда не чувствовал. Чонгук никогда еще не горел в аду, и сейчас, держа в руках ледяное тело того, кого своим сердцем нарекал понимает: теперь он в аду до самого последнего вздоха.       Чем он думал, когда свою любовь нарекал Атлантидой? Она ведь затонула, сгинула и осталась лишь глупой легендой, для таких же никчемных романтиков, как Чон. Он сам же проклял свою любовь. И сейчас всех богов, даже давно забытых, просит лишь об одном: заберите меня, душу мою раскромсайте на куски, но его верните. Пускай Ким Тэхён будет жить, потому что один он стоит сотню таких, как Чонгук.       — Ты все же уснул, да? — хриплым, совсем бесцветным голосом заговаривает Чон, нежно поглаживая волосы. Не может заставить глаз отвести, смотреть перестать не может. — Тебе теперь спокойно, любовь моя? Там, где ты сейчас, ты счастлив?       Чонгук, как в бреду, раскачивается и смотрит на Тэхёна так, будто он по-прежнему самый красивый человек на Земле. Хотя для него это вечная истина, неизменная во всех реалиях дальнейшего своего жалкого существования – прекраснее Ким Тэхёна никто и никогда стать не сможет.       — Там играет джаз, и море бушует рядом, да? Тогда, наверное, ты доволен, — поцелуй со вкусом всего сожаления в мире в гладкий лоб, впалую щеку. — Тогда я могу тебя отпустить. Тэхён, только жди меня обязательно, хорошо? Я тебя везде отыщу, всегда найду, где бы ты ни был. Ты же повязал мне на сердце красную нить, помнишь? Во всех и каждой вселенной, до самого конца времен и даже после этого, я тебе обещал. Спи спокойно, любовь моя.       Его, брыкающегося и сопротивляющегося, оттаскивают несколько людей, неспособные против внезапной могучей силы в сломленном теле совладать. Столько ярости в протесте, тело, уже мертвое, отпустить разрывает комнату криками и мольбами. Юнги, заплаканное лицо, даже не пряча, целует в макушку того, кого звал лучшим другом, частичкой своего сердца. У него руки сильно дрожат, и из горла рвется крик тоже, но он сдерживается. Потому что дома его ждет Чимин, который еще не слышал о смерти его родственной души и ради него стоит держаться, хотя бы до определенного момента, пока не останется один. И там он сможет позволить себе рассыпаться на куски, кусая пальцы от раздирающей боли внутри и срывая голос, плачем, скорбя о самой светлой душе, которую он только мог знать.