когда тонула Атлантида

Taylor Swift 一 cardigan

Seafret - Atlantis

12 лет спустя.

      Привычка курить в постели жутко раздражает Хосока, но Чонгук все никак не может бросить это дело. Проснуться еще до рассвета, закурить прямо среди белоснежных простыней и пустым взглядом впиться в потолок — его рутина уже много лет. Он будет лежать так, пока не проснется лежащий рядом Хосок, а затем механически ответит на его поцелуй и продолжит лежать, пока тот не уйдет на работу. А когда квартира опустеет, то закурит еще одну сигарету, но уже на балконе, наслаждаясь, как прохладный бриз Тихого океана играется с его волосами. Этот самый момент, когда он остается наедине с соленым ветром — любимый. Секунды вот так напоминают его.       Неизменная трость осталась валяться у прикроватной тумбы, а ноющая нога уже привычным фоном теряется среди мыслей нового дня. У Чонгука мысли каждый раз одни и те же. Двенадцать лет пролетели днем сурка, одинаковые в своей бессмысленности. Он облетел почти целый земной шар: наблюдал за северным сиянием в Исландии, пил текилу в Мексике и прыгал с парашютом. Смотрел на балийские чайные плантации, волонтером кормил голодных детей в Африке и даже прожил год в Париже. Там он посетил каждый музей, посещал все показы классического кинематографа и прошел курсы сомелье. Даже выучил этот гребаный язык, чтобы после исписать сотни листов в письмах для того самого.       Чон Чонгук закончил обучение. Много путешествовал. Почувствовал кожей прохладные капли водопада Анхель в Венесуэле, посмотрел на магию северного сияния в Исландии и пропитался запахом лавандовых полей в Провансе. Он таскал внутри себя глыбу боли, крошево сердца. Глядел на вулкан Аогасима и думал лишь о жаре незабытых касаниях, а не о спящей лаве под ногами. Наблюдая за чистейшим небом, заполненным мириадами звезд, в альпийской долине Энгадин, он представлял лишь его глаза, что вмещают целые галактики. Ему не нужно было видеть целый свет, чтобы еще раз убедиться: красивее него в мире ничего нет. Ни природа, ни великие мастера еще не сумели воссоздать соизмеримое его безупречности творение. А затем он купил винтажный Мустанг и разбил к чертовой матери в Долине Огня.       Нет на Земле чуда, прекраснее и завораживающего, чем то, что он испытал в свои двадцать три года. Он смотрел и впитывал, записывал в свой потрепанный блокнот все, чтобы потом рассказать о своих приключениях тому, кто сделать это все не успел. Жизнь поставила его на колени, и Чонгук подняться так и не смог.       Жил не для себя самого. Ему стыдно будет показаться перед ним с пустыми годами, потраченными на бутылку и глухую тоску. Он не хочет молчать перед ним, не в силах признаться в бездарности потраченного времени, оставшегося у него одного. О жизни вот рассказать хочет. Поэтому и жил, как его научил он: ярко, шумно и бесстрашно.       И пускай его вечная спутница — скорбь, преданной любовницей ложилась с ним в постель каждую ночь, он не прекращал попыток научиться дышать.       Не научился. Не смог.       Без него не дышалось.       Чонгук задыхался каждый божий день. Он рисовал узорами безумия свое нутро, сходил с ума в тишине стен и шуме людных проспектов. Бился в истерике в руках друзей, до крови закусывал губы в объятиях нелюбимого, громко плакал в одиночестве ночи. Срывы преследовали его блеском чужих подвесок на чужих шеях, вязью крупных свитеров, звучанием джазовой трубы, трелью дождевых капель и запахом неуловимым, накатывая внезапно и до судорог болезненно.       Его медицинская карта заполнена сложными терминами, в организме побывали сотни лекарств. Они, к слову, не помогали. Они отдаляли его образ все дальше, а сны переставали быть условным местом встречи. Таблетки, и настаивающий на них Чимин, были посланы к черту.       Трель звонка в дверь отвлекает Чонгука, он идет открывать ее, волоча за собой травмированную много лет назад левую ногу. Он так и не сумел восстановить ее после того злосчастного боя.       — Твоя хмурая морда портит мне все настроение с утра, — говорит Юнги вместо приветствия, когда Чон в одних пижамных штанах встречает гостей. — И прикройся, ради бога, тут ребенок.       Мина беззубо улыбается дяде Чонгуку, хотя даже не надеется получить такую же в ответ. Она еще ни разу не была свидетелем того, как хмурый дядя, забитый до шеи черными рисунками, улыбался счастливо.       — И вам привет. Мина, я купил твои любимые пирожные. Они на столе.       Чонгук чертовски привязался к девчушке четырех лет, которую чета Мин-Пак удочерили три года назад.       — Как ты, дорогой?       Чимин спрашивает это при каждой встрече и каждый раз натыкает на лед в безжизненных глазах. Пусть тут, в Лос-Анджелесе, он и был успешным практикующим психотерапевтом, но самому главному пациенту в своей жизни он помочь был не в силах.       — Нормально. Хо только что ушел на работу, вы разминулись.       Чонгук впускает их в квартиру, попутно цепляя на себя футболку Хосока. Свежий запах порошка успокоил.       Хосок — мазохист. А Чонгук — бессовестный, эгоистичный ублюдок. Живут уже вместе пять лет, спят шесть. Один каждый день говорит о любви, второй каждый день о ней скорбит. Оба понимают болезненную привязанность друг к другу, оба живут с призраком, как с третьим соседом. Чонгук его не держит, а Хосок не уходит. Хосок стал навязанным спасением, но неожиданно необходимым. Смог вытянуть из промозглой тьмы, окрашивая временами ее в тусклый проблеск.       — Переживу, — хмыкает Юнги, усаживаясь на диван. — А ты еще сильнее похудел с нашей последней встречи.       — Завал на работе, — врет, не моргнув глазом. Работа основателем благотворительного фонда и убежища для жертв домашнего и сексуального насилия не занимает у него много времени. Он там вообще редко появляется, потому что все синяки на чужих телах напоминают фиалковые поля, а затравленный взгляд — их день увядания.       — Говорят, нашли труп Ким Сумина под завалами старой стройки.       — Неужели? — Чонгук даже не пытается сделать вид, что непричастен к его убийству. Старые связи с Йеном и ослепляющая ярость позволили Чонгуку сделать это с легкостью. Тогда не дрогнула ни рука, ни сердце. Жалеет лишь, что ему понадобилось десять лет на это.       — Ну так, — улыбается Чимин, садясь возле своего мужа и переводя тему. — Готов вернуться на родину?       Чонгук застывает перед ними нелепой статуей. Его охватывает дикая нервозность от одной лишь мысли поездки в Корею. С того ужасного года он помнил мало что, после чего сразу же сбежал в Штаты, и теперь он решился вернуться, пускай всего на месяц.       — Нет, — не врет.       Чимин и Юнги понимающе переглядываются, как делают каждый раз, когда тема хоть немного косится в опасную сторону. Запрещенную, о которой они не говорят. А Чонгук хотел бы говорить о нем сутки напролет.       — Хосок уверен, что не хочет поехать с нами? Он ведь тоже больше десяти лет не возвращался в Корею. Мне казалось, он был не против.       Чимин сильно изменился после событий, повлекших за собой падения домино их жизней. Он будто бы взял на себя роль главного покровителя оставшейся команды, притворялся больше всех и тянул вперед. Смягчился до образа ангела, только нимба над головой не хватало. Чонгука не бросил тогда, не оставил задыхаться в темноте пыльной комнатке в квартире в районе Содэмуна.       — Мы с ним повздорили на эту тему, Чимин. Он бы хотел поехать, только вот не хочет понимать, что я еду туда не на веселые каникулы.       Чонгук едет могилу посетить впервые за все время. Едет, чтобы еще раз уснуть на узкой кровати родной квартиры и ощутить призрачные касания на коже. Хочет душу располосовать и пересмотреть все фотографии, в местах побывать, что навевают воспоминания. Он едет, потому что соскучился неимоверно, так сильно, что сил быть вдалеке нет. Едет, чтобы умереть там еще раз.       — Ну а мы, как раз таки, устраиваем каникулы с размахом. Хотим показать Мине ее родину и культуру, чтобы корни не забывала. Нарядим в ханбок, чтобы мы с мужем умерли от передоза милоты.       Юнги умело переводит тему, и дальше они наблюдают, как Чонгук забивает дорожную сумку помятыми вещами. Они предложили ему эту поездку, понимая, что тот в этом нуждается. Чонгук так и не сумел попрощаться с ним должным образом.       Двенадцать лет прошло, а Чонгук все также всепоглощающе, безудержно и бесконечно любил Тэхёна. Забыть не смог, дышать без него не научился, смысл дальше жить не нашел. Он его имя шептал в бреду каждую ночь все эти годы, призвать хотел призрачный облик в темноту своим надломленным «Тэхён». В ответ молчаливая пустота сдавливала грудь стальными тисками, а горячие слезы впитывались в подушку.       Тэхён стал его самым большим шрамом – сплошным по всему телу. Там сейчас сотни рисунков из его блокнота украденные, фразы, вскользь упомянутые ожогами чернильными украшают каждый участок кожи. Носить их ему оставшуюся вечность, потому что когда-то самые любимые губы нарисовали целые созвездия вокруг его шрамов. Теперь места на коже, где он оставлял свои бережные бесчисленные поцелуи, обагрились уродливыми синяками и изранены. Чонгук эти шрамы носит как напоминания.       Тэхён — это черный. Под закрытыми глазами его вечный облик, вечно молодой и красивый до слез, под покровом ночи, когда Хосок спит, надеясь, что Чонгук когда-нибудь поймет и оценит его любовь, примет и прижмет к себе немного сильнее. Чонгук ценит его сильно, но полюбить никогда не сможет; его сердце лежит под землей уже двенадцать лет.       Тэхён — чистейший концентрат боли и страданий. От него остались лишь мертвые глаза оттенка янтаря и ледяная кожа. Остались ночные кошмары и незаживающие раны на сердце.       Тэхён — самая высокая цена, которую он заплатил в этой жизни.       Тэхён — все еще любовь всей его жизни, биение сердца, дыхание и затонувшая прекрасная Атлантида.       И когда он ступает на родную землю, воздух напоминает ему о том, как покинул его в нужный момент, оставляя задыхаться. Тут пахнет сигаретами «Мальборо», белыми розами и кровью. Чонгук старается сдержаться, правда старается, но рыдания находят его прямо в лифте его старой квартиры, продать которую он так и не сумел.       Там в лифте, воспоминания о первой ночи, вкус поцелуя еще чувствуется на губах. Только вот в чистом отражении зеркала уже нет двух отпечатков ладоней. И один из них уже не молодой, не пьяный, но по-прежнему влюбленный.       В квартире пахнет затхлостью и пылью. Чонгук в ней ничего не менял. Оставил все точно так, как было в их последний раз вместе. Рука не поднялась, да и он тогда мог лишь беспомощно выть на полу, раздирая ногти об пол. Тот год он провел в полнейшем безумии скорби и горя не выходя из дома.       Из окна светит сеульское солнце, позволяя пылинкам танцевать в пространстве. Чонгук позволяет себе поверить, что тонкий силуэт стоит напротив и любуется видом. Чонгук позволяет себе сломаться в очередной раз: он дрожащими пальцами водит по комодам, подоконникам и изголовью кровати, вспоминая их долгие ночи. Везде его преследуют призрачные воспоминания, и от каждого хочется застрелиться в лоб.       Чонгук наклоняется и под кроватью находит заветную коробку, выцветшую за все эти годы. С излишней бережностью он открывает крышку и достает сотни фотоснимков.       И, просматривая каждую из них, он плачет. Плачет по утраченной любви, несправедливо украденной юной жизни и своей боли. На застывших кадрах они улыбаются так счастливо и беззаботно, а во взгляде столько любви, что в ней можно утонуть. Чонгук и утонул захлебнувшись.       Вечно молодые и счастливые, они остались только лишь на снимках. Теперь один из них остался вечно двадцатитрехлетним, а другой существует, несмотря ни на что, но не жил ни один день с тех пор.       Листает блокнот, перечитывает посеревшие записки и улыбается сквозь слезы. Их история любви была красивой. Они сделали ее таковой.       На дне лежат две флешки, которые Хосок отдал ему еще в самом начале. В первой — чистосердечное признание Тэхёна, в котором он рассказывает обо всех ужасах, что с ним произошли, и видеоряд с ним в главной роли. Этот ублюдок, который смел называть себя его отцом, снимал его во время секса и продавал видео в даркнете. Безупречное доказательство его вины, Тэхён попросил приберечь до самого ответственного момента. Он настолько отчаялся в своем желании на свободу, что был готов рискнуть всем ради нее. До победы оставались секунды, за которые они оба получили смертельные раны. Это только в фильмах и книгах главные герои выживают после самой ожесточенной битвы, придумывают хитроумный план и наказывают всех злодеев. В настоящей жизни же двое молодых людей проиграли реалиям действительности: выигрывает тот, у кого есть власть.       Вторую флешку он не решился включить тогда, когда боль утраты еще была свежа и боль растекалась слишком густым потоком по всему телу. Тогда он струсил, и сердце дрогнуло. Во второй флешке хранилось последнее послание Тэхёна Чонгуку. Его прощание.       И теперь Чонгук был готов его посмотреть. Посмотреть, чтобы окончательно умереть и остаться навечно в их крохотной квартире в районе Содэмуна.       На кладбище он приезжает с закатом солнца. На надгробии красуется надпись, от которой реальность обрушивается в очередной раз. Там на расстоянии нескольких метров покоится его сердце. А Тэхён нашел покой там, где вечно играет джаз и бушует море.       — Ты, должно быть, очень сердишься на меня, любовь моя. — Чонгук белые розы кладет на могилу и садиться прямо на землю, чтобы хоть так быть ближе к нему. — Я не находил в себе силы навестить тебя так долго. Уже двенадцать лет прошло, представляешь? А я все еще влюблен в тебя, как в самый первый день.       Он не собирался плакать, но это оказалось выше его сил.       — Я так сильно люблю тебя и жду дня, когда мы встретимся вновь. Иногда я чувствую, как у моего сердца натягивается невидимая нить. Твои проделки, любовь моя? Боишься, что я забуду тебя? Разве ты не наблюдаешь за мной все время, не знаешь, как о тебе болит моя душа? Каждый день я просыпаюсь с мыслями о тебе и засыпаю мечтами о скорой встрече. Не жди меня слишком сильно. Я приду к тебе еще не скоро. Проживу долгую жизнь и умру девяностолетним стариков в своем кресле перед камином. Судьба бывает жестока к таким, как мы. Она мои страдания так быстро не оборвет, понимаешь? А сам уйти я так и не смог. Каждый раз думал о твоих осуждающих глазах, как сильно ты разочарованно посмотришь на меня из-за этого поступка и жил. Прожил без тебя уже двенадцать лет, хоть и клялся, что секунды не протяну. Но я все свои обещания тебе нарушил, прости. Я заслужил всю эту боль, ведь не смог защитить тебя.       Пальцами зарывается в землю, будто пытается перенять у той твердость.       — Знаешь, я никогда не слышал, как ты кричишь от боли или страха. Теперь же я все время себе это представляю. Я глохну от этого истошного вопля в моей голове, а иногда кажется, что кричу я. Сейчас… сейчас я состою лишь из воспоминаний о тебе. Каждое твое прикосновение — шрамы на моем теле. Наверное, я самый уродливый человек на планете.       Его тело не держит, и голос дрожит.       — Я так сильно люблю тебя, любовь моя. Буду любить тебя, пока дышу. Ты же меня ждешь?