Тюльпаны под снегом

Вова пришёл с работы поздно. Хмурый, уставший. Разделся, ополоснулся, плюхнулся в кресло. — Этот блядский город реально решил меня сегодня выебсти. Без гандона и без продыху. Во все дыхательные и пихательные. Пиздец! Ну как тут после такого не наебениться?! — заворчал Вова и вдруг замолк. В комнате было темно. Свет давал только беззвучно работающий телевизор. Даня допил бутылку пива, икнул и улыбнулся. — Приветик! Приветик, мой заинька, моё солнышко, мой самый любимый мужчина! А я уже отработал! И завтра я выходной. И послезавтра! — У-у-у!.. Нажралась шлюхенция! Пока муж на работе, ты тут бухаешь?! Не стыдно тебе, а, алкашка?! — Всего лишь немного пива, — улыбаясь всё шире и шире, проворковал Даня. — Всего два… Ну и потом еще три. Ик! Даня плюхнулся к Вове на колени, обвил его шею руками и хмельно, жарко и влажно зашептал на ухо: — Я буду умничкой, я буду паинькой, Лучистом солнышком, Пушистой заинькой, Но только тронь мою Систему нервную, Я стану гадиной, Я стану ведьмою… Осмотрев Вову с обожанием, он чмокнул его в висок и спросил: — Ой, знаешь, чего я хочу? — Нет! — сразу отрезал Вова. — Я сказал — нет! — Я хочу анилингус. — Я сказал — нет! — Ну почему? — пьяно закапризничал Даня. — Это единственное, что мы не пробовали, и я ни с кем это не пробовал, я только с тобой хочу! Видишь, как я тебя люблю, а ты не ценишь! — Отъебись от моей жопы! Сколько можно повторять?! — Но я хочу! Мне так нравится порнуха с анилингусом. Когда один парень-качок вылизывает другому. — Тьфу, блядь! — Ну я же гей! Слава богу, что я гей! Во имя отца и сына, и дома Гуччи! Смотрел этот фильм? — Нет. — Ну давай! — Я сказал — нет! — Ну давай! Я сам там всё у тебя помою… Побрею… И потом так пальчиком… Так, на полфаланги… И потом так язычком, язычком… — Блядь! Когда ты пьяная, ты такая пошлая! — Ну почему ты не хочешь? Тебе понравится. — Потому что, если ты мне сделаешь, то и я тебе должен буду это сделать в ответ! А я не хочу! Не хочу и не хочу! И… Бр-р-р! Ну слезь! Давишь на живот! Тяжелый! Я и так сёдня заебался. Даня засопел, что-то усиленно обдумывая. Встал с Вовы. Ушёл на кухню и вернулся с двумя стеклянными бутылками пива. Опустился перед Вовой на колени и протянул ему одну бутылку. Вова принялся потягивать пиво и, делая вид, что не обращает на Даню внимания, начал листать новости в телефоне. Даня взял его правую руку, притянул к себе и положил средний Вовин палец себе в рот. Долго и задумчиво слюнявил его языком, потом принялся сосать. Вова кашлянул. Он из последних сил делал вид, что ему всё равно. Потом не выдержал и принялся расстегивать ремень. Даня шлепнул его по рукам и сам стянул с него джинсы. Облизал член от основания до головки и принялся сосать. Вова задышал, взял его за волосы. — Ой, сука! — стиснув зубы и выгибаясь, выругался Вова. Даня ускорился, и вскоре всё закончилось. — А теперь давай попку… — запивая сперму пивом, икнул Даня. — Отстань от моей жопы, — вновь попросил Вова. — Пожалуйста! — Я всего лишь полпальчика, а потом язычком. — Да не хочу я! — вскрикнул Вова, вскочив. Под пяткой у него что-то хрустнуло. — Ой! — ахнул Вова. — Что «ой»? Мне не нравится твоё «ой»! — нахмурился Даня. Вова поднял с пола раздавленный Данин телефон. — Прости… — Пиздец! — простонал Даня. — Ты издеваешься?! — Прости… Завтра купим тебе новый. — Пиздец! С тобой невозможно! — простонал Даня. — Пойдем спать. Поздно уже. А завтра утром за телефоном сходим. — Конечно! Пойдём! А чё ещё делать? Как старики пойдем спать в десять вечера. Чё уж! Они улеглись в темноте, но сон не шёл. Даня уже успел протрезветь. А Вова всё думал о чем-то, и мысли эти прогоняли сон. — Может, уже хватит, а? — не выдержал Даня. — Чё? Я ничо… Я молчу! — Вот именно — молчишь! — А что… Что не так? — Ты молчишь с немым укором! Завязывай, нахуй! — Да я… Да как… Да мне… Мне начать говорить? — Нет! Молчи! — Но я и так молчал! — Ты молчал не так, как надо! Раздражающе молчал. Молчи по-другому. — Боже-е-е!.. — застонал Вова, закрывая лицо ладонями. — Блядь, как же я тебя ненавижу! — подскочил Даня. Вова вскочил вместе с ним. Их разделяла кровать. — Как же ты бесишь! Пиздец! Просто бесишь! Не могу даже… Даже никакие звуки твои слышать! Выносить твоё присутствие не могу! Да я бы даже специально замуж бы вышел за тебя, чтобы потом специально развестись! Чтобы по закону мы, блядь, были чужие друг другу люди! — Так выходи! Давай! Выходи за меня! — Так вот и именно! Ты даже предложение мне сделать не можешь! Вот! Вот о чем я говорю! Да и смысл, выходить за человека, который не понимает, чем отличается косметика от парфюмерии, и всерьёз считает, что это одно и то же! Ты ни на что не способен! Только косячить можешь! Вова насупился: — А чего это я должен делать тебе предложение?! Твоя идея — ты и делай мне предложение. Давай, сучка! Добивайся меня! — Ну а кто у нас в активе? Кто сверху? — Ах, значит сейчас я в активе?! Да?! Вот так значит, да?! Значит, когда надо — Вовочка снизу сосет хуй! А когда не надо, то Вовочка в активе! Интересно девки пляшут! Они замолкли. Успокоились. Улеглись. Первым не выдержал Вова. Тихо спросил: — Ты правда хочешь жениться? — Замуж хочу. — Типа, вот с этой всей церемонией? Со всей этой хуйней? Даня молча кивнул. — Пиздец! — простонал Вова, закрыв лицо ладонями. — Чую, добром это нихуя не кончится. Они задумались, каждый о своём, и Вова вдруг затрясся в приступе смеха. — Чего? Чё ржешь?! Ну скажи, я тоже хочу посмеяться! — повернулся к нему Даня. — Да бля… Ой! Да представил тебя, долбоеба, в этом белом бабском платье! Ой, не могу! С фатой этой, со всей хуйней! Пиздос! — Да почему я-то в женском платье?! — А кто? И я тоже, что ли, должен быть в женском? Это вообще пиздец! Нас тогда сразу обоих, нахуй, в дурку увезут. Даня обиженно взглянул на него: — Как всегда, ты всё опошлил и нихуя не понял, — вздохнул Даня. — Так, всё, заткнись! Ты наказан еще, кстати, и я на тебя злюсь, так что кончай ржать, как конь тупой. Они замолчали. — А вообще, если по-серьёзному, то это было бы классно и очень стильно. Ты бы вышел за меня? Я серьезно. Вышел бы? — тихо спросил Даня. — Ты уже спрашивал, и я тебе уже отвечал. — Не пизди! Когда это было? — Ты не помнишь? — Нет. — Что ты еще не помнишь из нашей жизни? — А ты помнишь всё? — А я помню всё! — Можно подумать! — Можно подумать! — Ну и пошел на хуй тогда! — вдруг выругался Даня. Они лежали по бокам кровати, отвернувшись друг от друга. Даня не выдержал первым. Подлез. Прижался. Обнял Вову, и вскоре они уже крепко спали без сновидений до самого утра. Как только луч утреннего субботнего солнца разбудил Вову, он тут же залез на Даню сверху и заявил: — Просыпайся, я секса хочу. — Нет, — не открывая глаз, спросонья прошептал Даня. — Я сказал — нет! — повторил он, отбиваясь от нетерпеливого Вовиного тела. — Ты наказан. Покуда я не получу новый телефон — никакого секса. — Но мы сейчас пойдём тебе за телефоном! — Ну вот, когда он будет у меня в руках, тогда и всё остальное. — Сука! Раз так — отсосешь прямо в туалете магазина. — Угу-угу… — Блядь! — выругался Вова, вскочив с кровати. — При живом здоровом парне приходится рукоблудить! Стыдно кому-то сказать! И стояк, как назло, каменный, сам не упадёт! Дожил! Телефон, телефон… Заебал со своим телефоном! — Ты можешь ворчать в другой комнате? Дай поспать! — Еще и выгоняют! И поворчать нельзя! Вдруг у Вовы зазвонил телефон. Он поднес трубку к уху, нахмурился. Замер. Дане тоже передалось его напряжение. — Чё такое? Кто тебе звонит? Вова молча отключил вызов. Задумался. — У тебя такое ебало серьезное, как будто тебя только что выебали. Кто звонил?! Вова посмотрел на невероятный розовато-лиловый фингал под Даниным глазом. — Мать звонила. Отец в реанимации. Инфаркт. — Не подох ещё? — Да пока вроде нет. После того как я ему машину разбил, у него сердце разболелось. И всё хуже и хуже. Вызвали скорую. Увезли и сразу — в реанимацию, — Вова задумался. — Всё же, видно, любил он меня. Вишь, как распереживался?! И опять замолчал. — Похуй! Это ему за брата. Бог-то — не фраер, он всё видит. Вова вдруг улыбнулся. — Чё лыбишься? — Отец меня пиздил за то, что я был с тобой! Но я даже этому рад. Я рад тому, что он причинял мне боль за то, что я пидор! Это делает меня свободным! Я болью и кровью заплатил за свою педерастию! И я свободен! Я прошел через самое страшное, и мне уже нечего бояться! Я с тобой! И я пидорас! И я живу с тобой! И я за это заплатил полную цену своим здоровьем! И это теперь моё право! Моё! И его у меня никто не отнимет! Пошёл он на хуй! Я полностью рассчитался с ним и заслужил право жить, как хочу, и быть, кем хочу! У него надо мной больше нет власти! — Вова молча оглядел Даню. — Ну и ебальник у тебя спросонья, конечно же. Даня вдруг шлепнул ладонью Вове по лицу. — Ты чего? Ебанулся?! — Просто захотелось почему-то! — Сука! А мне вот что захотелось! Вот что! Вот что! И правой рукой схватив Данину голову в замок, левой он принялся взъерошивать ему волосы. — Ай, ай! Ну хватит! Вова! Больно! Серьезно! Отъебись! На улице было солнечно. Весело. Свежо. Только ветер был ещё немного прохладным. Даня один стоял у остановки, а Вова что-то задержался у подъезда. — Да блядь, там одна старая бомжатская пидерсия… — подбегая запыхавшись, начал объяснять Вова. — Хватит повторять это слово! — взвизгнул Даня. — Сколько раз говорить?! Вова вздрогнул, прижал уши, вжал голову в плечи и притих. — Вот тут кофе хороший, тебе надо? — спросил он тихо и осторожно. Даня кивнул: — Розовое какао и еще сэндвич с ветчиной. Вова укоризненно цокнул языком: — Розовое какао! Если вы ссыте совершить каминг-аут, то просто закажите в нашей кофейне розовое какао, и все сразу без слов поймут, что вы тот еще пидор! Хи. — Чё-то не так? — вскинулся Даня. — Резче! Одна нога тут — другая там! Вова побежал в кофейню. — Ну вот, повоспитывать тебя немного, глядишь, и будет толк, — прожевывая последний кусочек нежнейшего сэндвича и утирая губы салфеткой, хмыкнул Даня. Вова допил свой латте, бросил стаканчик в урну и вдруг замер, заглядевшись на проходящую мимо парочку. — Рот наоборот, блядь! — хохотнул Вова. — Пф-ф. Мне уж показалось, что геи у нас стали за ручки ходить. А это просто такая страшная баба оказалась. С мужиком баба. А я думал, два мужика! А-а-а! Пиздо-о-ос! Оформление нового телефона затянулось. Компьютер капризничал и не хотел работать. Девушка-консультант долго извинялась. Вове это наскучило, и он вышел из салона и огляделся по сторонам. Вокруг памятника Ленину была большая просторная мраморная площадка, на которой кружилась стайка парней-самокатчиков. Даня увидел, как Вова стоит, замерев, наблюдая за ними. Улыбнулся, подошёл и прошептал на ухо: — Вон тот румяный брюнет в красном худи, правда, охуенный? — Пиздец! — завороженно прошептал Вова. — Не то слово! И вдруг опомнился: — Ой! А… Блин! Дань, я… — Да ладно тебе, не парься. Прощаю. Видишь, как я тебя чувствую, сразу угадал, на кого ты запал, сучара! Даня с любовью осмотрел его коротко остриженные виски с затылком и золотой густой вихрь с зачесом направо сверху. Улыбнулся и потрепал за плечо. — Ну как? Доволен? Хороший телефон? — спросил Вова, глядя на пакет в Даниных руках. — Да. Нормальный. И скидка большая. Очень удачно зашли. — Смотри, вон та дура крем в углу глаз до конца не растерла. Вишь белые разводы? — Это называется стрелки. Это модно сейчас такое. Ебать, ты дерёвня! — Серьезно? — А твоя лахудра разве так не красилась? — Нет, — Вова задумался. — А может, и красилась. Да нет! Я б запомнил! Пиздец! Я того в рот ебал, кто это придумал! А бабы ведутся, вот дуры! — Чё у тебя на башке? — Чё? — не понял Вова. — Соринка какая-то! Да стой ты смирно! А то ходишь как чумалет! — стряхнув пылинку с Вовиных волос, Даня спросил: — Чё бы ты сейчас поел? — Пиццу? — вопросительно приподнял брови Вова. Они решили пойти в пиццерию, но вдруг начался дождь, и они забежали в метро и поехали сразу домой. Дома, наевшись сосисок с сыром и напившись чая, улеглись на кровать. Погода за окном что-то уж совсем испортилась. — Тебе хорошо сейчас? — спросил Вова, разглядывая Данино лицо. — В каком смысле? — Ну… Вообще… — А почему ты интересуешься? — Блядь! Ну а как? Ну а чё нет? Ты мой… Как это у гомосеков называется? Партнер. И я просто хочу узнать, хорошо ли тебе? В плане секса и всего остального… — А сам не видишь, не понимаешь? — улыбаясь все шире и шире, спросил Даня. — Блядь! Да ответь ты уже на ебучий вопрос! — Хорошо, хорошо, всё классно. — Аллилуйя, блядь! — воскликнул Вова и откинулся на подушки. Даня вдруг спросил: — Ты думаешь иногда… Ну… Типа, о сексе на стороне? Ну… Ты б хотел поебаться с кем-нибудь другим? — А ты? — А я первый спросил. — Бля… Ты что? Хочешь поскандалить? — Иногда скандалы очень возбуждают и заряжают. — Пошёл на хуй! Я ненавижу скандалы! — Вова нахмурился, засопел и буркнул: — А ты любишь ругаться? — Да, люблю! — улыбнулся Даня. — Это возбуждает. Если, конечно, в меру. — Это такая… Такая педерастическая твоя черта… Это так всё по-педерастичному… — Завали ебальник! Я ненавижу, когда ты произносишь это слово! Меня всего передергивает, когда я его слышу! — А меня передергивает от мысли, что ты любишь скандалить! Сука! Мои предки часто ругались, и я это ненавидел! Я… Это самые чудовищные воспоминания из детства. Ночь, они орут друг на друга, а я в своей комнате, сжался, коленки — в зубы и дрожу от страха, и… Мне до сих пор такие кошмары снятся. Мне всё казалось, что, избив мать, отец зайдёт и набросится на меня, даже если я и не виноват, и ни при чём совсем, так, просто, для профилактики. И что? И мой единственный самый близкий, самый важный и любимый человек любит скандалить?! Пиздец! — Оу! А я твой самый близкий и любимый? Вау! Это так мило. — Придурок, блядь! — Так ты думаешь о ёбле на стороне? Только честно. — Ну… Иногда я замечаю на улице парня… Красивого парня. Прикольного. Ну и да… Я, типа, мог бы с ним перепихнуться. Но это всё фантазии, конечно. Он же, скорее всего, натурал. А ты? Давай, твоя очередь! Течешь по мужикам, сучка? — Нет. — Не ври! — Нет. Честно. Серьезно. Я… Знаешь, а ведь у меня никогда ни с кем не получалось нормально. Я думаю об этом иногда. Но, реально, я ни с кем не был счастлив. Ни с одним… Кроме тебя. И поэтому… Я как-то особо не засматриваюсь. — Это правильно! Если узнаю, что ты жопу педикам подставляешь, переломаю тебе все ребра, нахуй. — А с бабой хотел бы? Хотел бы тяночку? — Не… — поморщился Вова. — Бабы они… Хуй знает… Какие-то мягкие, что ли… Совсем не такие, как надо. Слишком нежные, что ли. Хотя иногда, не часто, я вижу симпатичных девчонок. Даже красивых. Но… Бабы — это не моё. А чего это ты вдруг заговорил об этой фигне? — Ну… Мы с тобой — пара, и мы с тобой общаемся… Типа… Как все нормальные пары. — М-м-м. Обсуждаем семейный бюджет… Типа… Семейная психология, вся хуйня. — Угумс. — Насмотрелся всякой модной хуйни в интернете? И чё? Разве на пидриганов это тоже распространяется?! — Блядь! Ты можешь не использовать это конченое слово?! Оно меня раздражает! — Хорошо-хорошо! Чёй-то ты под вечер закапризничал. Может, хочешь расслабиться? Массаж простаты? М? Сучка хочет массаж простаты? — Вова начал гладить Даню по животу. Даня взял ноутбук и стал искать, какой бы фильм посмотреть. Вова глядел на него серьезно. Внимательно. Неотрывно. Наблюдал, как на Данином лице вспыхивают блики от экрана. Теплая ладонь его опускалась всё ниже. — Так сучка хочет массаж или нет? — сжимая вялый член, повторил вопрос Вова. — Сучка хочет посмотреть сериал. Вова пропустил это мимо ушей и стал работать кулаком всё усерднее. — Вов, успокойся, дай мне кино посмотреть. — Да смотри свое кино, кто тебе мешает?! — Ты. — Чем это? — Дай фильм посмотреть, а! — Блядь, ты чё, отказываешься от минета? — Давай потом. — Нахуй мне потом. Я сейчас хочу. Ложка-то к обеду дорога! Вова спустился ниже и взял член в рот. — Я кино хочу просто… Бля, ну ладно, ладно, давай! — Спасибо, что снизошли и позволили, ваше высочество, — с чмоканьем выпуская член изо рта, поклонился Вова. — Так! Меньше пизди — больше соси! — От ты сука! — Давай, давай, минетная голова! Раз взялся, то наяривай, не отвлекайся! Когда Даня кончил, Вова встал, прошёл в туалет, сплюнул, прополоскал рот и вернулся. — А мог бы и проглотить, — подняв глаза от экрана, заявил Даня. — От твоей спермы у меня понос, — отмахнулся Вова, укладываясь рядом с ним. — Любил бы — проглотил бы. — Ты, сука, намекаешь на то, что я тебя не люблю?! — встрепенулся Вова. — Да любишь, любишь. Верю, что любишь. Дай, за ушком почешу. Вова закрыл глаза и вскоре задремал. Его разбудил луч заходящего солнца. Вова проморгался. Потянулся. Подошёл к окну и посмотрел на пылающие красно-коралловые облака. Даня невольно оторвал взгляд от экрана и засмотрелся на Вову. Нет, что ни говори, а хорош был Вовка! Высокий, стройный, широкие сильные плечи, длинные руки и узкий крепкий зад. Отключив ноутбук, Даня подошёл и обнял его со спины. Поставив подбородок на Вовино плечо, спросил: — Пойдём прогуляемся? Обожаю гулять теплыми вечерами. И они пошли гулять. Улицы были пусты и свежи после дождя. Вова шёл в кроссовках прямо по мелким лужицам. Так хорошо было в сердце. Так мягко, тепло, уютно, приятно, блаженно… Так счастливо. Так замечательно! Вова вздохнул глубоко, нежно и сладко. На щеках его заалел румянец. Он вдруг остановился и замер. Даня налетел на него сзади. — Эй! Ну ты чего! — попер на него Даня, но вдруг догадался. Вова смотрел на глухие двери гей-клуба. Когда-то зимой они целовались тут. Когда-то весной Даня танцевал тут на подтанцовке, а Вова приехал за ним, а потом они поругались, расстались, и Вова ушёл в армию. Всё это было в другой, совсем в другой жизни! — Мы пойдем туда? — не оборачиваясь, спросил Вова. — А ты как хочешь? — взглянул на него Даня. — Блядь, я первый спросил. А раз я первый спросил — ты обязан ответить. — Всё! В пизду! Это правило больше не работает! Я его отменяю! — Да с хуя ли, блядь?! Это правило незыблемо! — Это ебанутое правило, и оно мне не нравится. Ты им пользуешься постоянно, и поэтому оно меня раздражает! И поэтому я его отменяю! Всё. — Так мы идем или нет?! Боже! За что мне это?! Ты можешь просто ответить на один ебучий вопрос?! — А почему я всегда должен решать? Ты и решай. Ты актив! Ты актив или портянка? — Как я ненавижу эти гейские словечки! Ответь уже, пожалуйста, хоть что-нибудь! Я тебя очень прошу! — Почему ты всегда сбрасываешь ответственность на меня? Хоть раз прими решение сам. Ты же мужчина! — Да и ты, блядь, не женщина! Всё! В пизду! Короче! Мы не идём! — Вова махнул рукой и пошёл прочь. — А я бы хотел пойти… — грустно проговорил Даня. — Всё! Мы идем! — тут же нашелся Вова, развернулся и пошёл в клуб. — Сука! Ты же специально всё это подстроил, да?! Сука хитрожопая! Посмотри мне в глаза! Ну конечно! Вот пиздюк, а! Даня начал дубасить Вову по загривку, а потом и вовсе запрыгнул ему на спину. Так, друг на друге, они и ввалились в клуб. Столики все были заняты. Они протиснулись к стойке и взяли по коктейлю. Всё тут было как и прежде, даже казалось, что и лица те же сидели по углам. — А на манеже всё те же… — с кислой миной оглядывая зал, вздохнул Даня. Тут ему на глаза попался парень-транс. Тощий, рыжий, горластый, взвизгивающий, приторно-манерный. — Ебать, у тебя ебало злое. Я аж даже чуть потёк от страха и возбуждения! — хохотнул Вова. — Ну, что ты мордочку свою нахмурил? Чё не так? Ведь он же тоже гомосексуал, как и мы. Мы все из одного комьюнити… Иди, поцелуй его в жопку! — Мерзкая пидовка! Меня от него караёбит! Вот из-за таких пидорасок, как он, обычные люди и ненавидят геев, — Даня вдруг подался вперёд. — Ты куда? — Я ему въебу! Не останавливай меня, нахуй! — Но я тоже хочу ему въебать! Блин! Мы можем переебать ему вместе, по очереди. — Ладно, хуй с ним. Пусть живет. Почему я раньше не замечал, какое это конченое место?! — отмахнулся Даня, вернулся к стойке и залпом допил коктейль. — Ты подросла, моя дорогая, и поумнела, — сидя на высоком стуле, поглаживая его по заднице и с умилением глядя в лицо, улыбнулся Вова. — У меня есть целая хата и классный мужик, хули я тут забыл?! — Ты ж моя умничка! — со сверкающими глазами восхищённо улыбнулся Вова и чмокнул его в нос. — Валим отсюда на хуй! — распорядился Даня, и они пошли на выход. На улице была уже ночь. Вова вышел первый. Сел на перила. Даня задержался на выходе, встретив какого-то знакомого. — Оу! Ну только посмотрите! Такой красивый парень и один. Совсем один. Сидит тут. Скучает. Такой красавчик! Даня подошёл к сидящему Вове вплотную. На Вове были синие джинсы, серая толстовка с капюшоном и короткая черная кожаная куртка. Погладил по бедрам. Приподнял улыбающееся лицо за подбородок. — Ко мне уже подходили какие-то педики. Хотели склеить меня, — манерно пожаловался Вова. — Вот сволочи! А ты что? — А я сказал, что у меня есть парень, и я не знакомлюсь. Я храню ему верность. Своему единственному парню… — Ты ж моя умничка! — улыбнулся Даня и нежно его поцеловал. — Чё это за пацан был, с кем ты разговаривал? — Да это Сеня. Прикинь, ему двадцать один год, а его бывший СПИДом заразил. — Ахуеть… И чё? И как они? — Да ничо… Этот бывший заныкался. Занёс Сеню в черные списки, заблокировал, сменил номер телефона и пиздец… Пропал. — Ахуеть… Даня задумчиво почесывал Вову за ухом. Потом чмокнул в макушку и прижал его голову к своей груди. Тут из темноты вышел небритый парень-брюнет. Подошёл. Попросил сигарету. Вова недовольно вздохнул, нехотя оторвался от Даниных объятий и полез в карман за сигаретами. — О! А тебя я знаю! — улыбнулся парень, разглядывая Даню. — Это же тебя всю ночь втроем ебали за дорожку мефедрона. Даня ошалело отлип от Вовы и толкнул парня в грудь: — Ты чё базаришь такое, ты?! Парень двинул Дане с правой. Даня согнулся и упал на колени. Вова двинул типу с левой. Тип пошатнулся, но устоял на ногах. — Не упал! — удивленно мотнул головой Вова. Такое было с ним, кажется, впервые. И тут же от сильного ответного удара чуть было не упал он сам. Небритый пошёл в атаку. Вова начал прикрываться, отступать. Сцепился с незнакомцем в клинче. Они были только втроём. И ещё ночь, и лужа, и апельсиновый фонарь вдалеке. Придя в себя, Даня налетел на небритого сзади и принялся долбить ему по затылку. Небритый отвлекся от Вовы и тут же получил от него хлесткий удар по печени. — Бля, да когда ж ты уже упадешь?! — запыхавшись, возмутился Вова. И только еще один точный удар в ухо повалил незнакомца в нокаут. — Спокойной ночи, малыши, ебать! — сплюнул Вова. — Валим отсюда! И они побежали в темные дворы, куда-то в сторону речного колледжа. У самых темных гаражей решили остановиться. Перевели дух. — Не было такого! Я один раз только нюхал у Паши! Тогда я наутро прибежал к тебе на отходняках! — вскричал Даня. — А этого типа я в первый раз вижу! Ты веришь мне? Веришь?! Вова оскалился. Сплюнул. — Веришь или нет?! Скажи честно! — Верю. Любовь — это отпиздить какого-то левого типа вдвоём ночью в подворотне гей-клуба. Хи. — Вова положил руку Дане на плечо. — Даже если бы это было и правдой, мне было бы похуй. Главное, сейчас мы вместе. Даня посмотрел на него влюбленными глазами, схватил лицо в ладони и впился поцелуем. — А давай прям тут?! — улыбнулся Вова ему в лицо. — А? Экстрим! Даня огляделся, усмехнулся и, почесав нос, кивнул. — А смазка? — Бля! Когда ты успела стать такой неженкой? — спросил Вова и плюнул себе на пальцы. — Вот тебе и смазка. Давай, приведи мой член в боевую готовность. — Ты такой пошлый! — Какой есть. Но за это ты меня и любишь. — Пыф-ф-ф… — Бля! Мне долго еще стоять со спущенными штанами и голой жопой ночью посреди улицы, или мы уже делом займемся? — оскалился Вова, беря его за волосы и заставляя опуститься на корточки. Домой они вернулись уже поздней ночью. Вова тут же завалился на кровать. — Напился, натанцевался, подрался, поебался! Кайф! Не жизнь, а один сплошной балдёж! — с закрытыми глазами блаженно улыбнулся Вова. Даня залез на него сверху. — Ебаный варвар! Охуевший, наглый, тупой, беспардонный, блядский, хулиганистый алкаш! Как же я тебя, суку, обожаю! Так бы и придушил бы, нахуй! Они замолчали, успокаиваясь. Пристроившись на Вовиной груди, Даня начал тихо рассуждать вслух: — Интересно, а как трахаются акулы? Плавничками, наверное… И у мамы-акулы в животике растёт маленький акулёныш, а папа-акула заботится о них, защищает, вкусняшечки всякие приносит… Но Вова не отвечал. Вова уже спал. Всё следующее утро они провалялись в кровати. Даня изучал новый телефон, привыкал к нему. Вова долго неотрывно смотрел на него, а потом дернул за руку и взглядом показал себе на пах. — Что? Опять?! — приподнял брови Даня. — У меня стояк. — И что теперь?! — А каждый стояк должен заканчиваться оргазмом. — Это кто тебе такое сказал? — В одном гей-журнале вычитал. — А ты умеешь читать?! Никогда бы не подумал! — Мне казалось, тебе это нравится. — Бля. Ну не по десять же раз на дню! — Пока что было только три. — Так сейчас всего лишь обед! — Твои сладкие горячие губки шевелятся понапрасну. Давай начинай, минетная голова. — Тебя надо проверить на тестостерон. Я уверен, там какая-то аномалия. — Да перестань. Я просто еблив от природы. — Так! Всё! Отныне за каждый сосыч ты будешь делать мне анилингус. — Хуя! Языком тебе в жопу я не полезу. Пальцами или хуем — без проблем. Но только не языком. — Но ты же гей. — Можно быть геем и не любить анилингус. — А это кто тебе такое сказал? — Я же говорю — в одной гомосятской статье в инете вычитал. — Читатель, блядь! Нахуя тебя только этому научили… читать… — заворчал Даня, спускаясь ниже. — Твои губки все еще шевелятся понапрасну… Кончив, Вова блаженно растянулся на кровати. Даня лежал на спине и через наушники смотрел видео по телефону. Вова лег рядом на живот. Левой рукой обхватил его за грудь, притянул к себе, прижался сам, чмокнул в плечо и блаженно вздохнул с закрытыми глазами. — Чё смотришь? — А? — спросил Даня, вытаскивая левый наушник. — Чё интересного, говорю? — Да вот, видео из бара, где один парень вышел на сцену и на весь зал признался в любви другому парню, а потом поцеловал его при всех. — Пранк ебаный. Трэш-блогеры какие-нибудь ради подписоты выебываются. — Так мило. А ты бы сделал такое ради меня? — В баре? Ну… Если хорошо наебениться, то можно и сделать. Только нас отпиздят потом… — зевнул Вова. — Но их же не отпиздили. — Отпиздят ещё. Будут выебываться, рано или поздно всё равно отпиздят. Они долго лежали молча. Вова хотел уснуть, но тело его спать не желало, и сон не шёл. Вздохнув, Вова сел на кровати и спросил: — Ты приготовил фотки? — Да. Ещё вчера. Я же тебе уже говорил. Забыл? — Может, прослушал… — задумчиво проговорил Вова и вдруг вскрикнул: — Так если готовы фотки, то пошли! Хули ты разлегся со своим телефоном?! На улице пылала летняя жара. Они ушли за дома, зашли за гаражи и встали у крутого обрыва. Внизу была станция пригородных поездов. Вова помочился в кустах и, шмыгнув носом, спросил: — Ну чё, педик, ты готов? Даня задумчиво смотрел вдаль, но, услышав Вовины слова, вдруг взорвался: — Педика ты в зеркале увидишь! Слышь, защеканец, нихуя ты базаришь! А ты сам-то готов? Нихуя ты не готов. Ты недостаточно мужественен для этого. — В смысле, блядь, я недостаточно мужественен? Я чё, как баба, по-твоему, что ли?! — Я не сказал, что ты как баба. Недостаточно мужественен в том смысле, что ты как пацан, а я бы хотел, чтобы в тебе было больше взрослого, мужского. — Мне девятнадцать! Я пацан! Я в принципе не могу быть, как старый сорокалетний козёл. Хотя да… Ты у нас спец по старым козлам! Ты любишь вялые морщинистые хуи! Это прям твоё! — Но тебе и вправду не помешало бы немного более по-взрослому относиться к жизни. — Ой! Заебал! Хуже бабки! Так! Эта ебучая прелюдия уже до хуя затянулась! Так ты готов или нет?! — Готов! — Точно?! — Да точно, точно! Даня достал стопку распечатанных фотографий. Вова взял одну наугад. — Кто тут у нас? Седой пердун? Знаю. Помню. Я его отпиздил. Вова разорвал фото седого в клочки и пустил их по ветру. — Дальше кто у нас? Миша-фотограф? — Паша. — Ваще похуй. И его я тоже отпиздил. Прописал классную двоечку. Клочки Пашиной фотографии полетели в пропасть. — Дальше кто у нас? Хомячок! Ха! Хомячку больше всех досталось! Целых два раза. Самый безобидный был и больше всех получил… — подумал вслух Вова, глядя на разлетающиеся ошметки Серёжиной фотографии. — Всех твоих пидоров я отпиздил. Не люблю я пидоров. Баб и пидоров. — Господи! Говорю, в точности как отец! Пиздец! — воскликнул Вова и закрыл лицо ладонями. — Кстати, а вот и фотка папаши! Вова надолго уставился на портрет родителя. — Пошёл ты на хуй, папаша! Мне так давно уже нужно было сказать тебе это прямо в лицо. Я люблю пидорасить, и похуй мне на всё и на всех вас! — объявил Вова, разрывая фото отца. — Вау! Какая речь! Слова не мальчика, но мужа! — Тебе понравилось? Это самое главное! Ну? Всё? Вроде всё. Ах, нет! Ещё Катька! — Вова внимательно посмотрел на Катькину фотографию. — Знаешь… Если так рассудить по фактам, беспристрастно… В принципе-то, нормальная девка. Внешка хорошая: ножки, задница. По дому она готовила, убирала… Ну да, хуету всякую любила по телеку смотреть, «Пацанки» там всякие и прочие «Давай поженимся», но ведь бабы все это любят. Так-то, если бы я тебя не повстречал, то жил бы с ней… Спился бы, нахуй… В пизду, проехали… — Так! — встрепенулся Даня. — Дай-ка сюда, нахуй! И, выхватив фото, разорвал его на мелкие кусочки. Вова достал бутылку шампанского и ножом принялся срубать горлышко. — Вова! Ебаный ты гусар! — поморщился Даня от весёлого страха. Отрубленное горлышко слетело, и Вова принялся глотать бодрую ароматную пену. Полбутылки выпил сам, остальное протянул Дане. Когда с ритуалом было покончено, они медленно побрели домой. Вова спросил: — Кстати! Чё дома пожрать? — Макароны, сосиски… Молоко скисло. И творогу тоже пиздец. Он склизкий какой-то стал. Целая пачка творога пропала. Так что, получается, на мне готовка? — Получается так. — Ну а на тебе тогда — пылесос и мытьё полов. Я ненавижу мыть пол. — Может, всё-таки суши закажем? — Денег-то нет. — Да-а. С деньгами рамс. А вот если бы кто-то купил бы себе телефон на пару тысяч дешевле, у нас бы хватило и на пиво, и на суши. — Блядь! А если бы кто-то смотрел, куда он ставит свои копыта, то нам бы вообще не пришлось брать мне новый телефон, и мы бы брали суши каждый день до конца месяца! — Да-а-а… Что ни говори, а это был плюс отцовский. Ну… Насчёт работы и бабла. Это всегда без проблем, он насчёт бабла не жадный. Всегда занимал и дарил даже… А вот знаешь, Катька один раз готовила… — Так! Нахуй! Это имя в нашей семье под запретом! Во дворе дома у открытого гаража сидела смешная компания: Рудик — плешивый, тонкий и по-женски гибкий, Георгич с осоловелыми глазами и сизым носом, с кривой татуировкой «Нюра» на тыльной стороне дряблой ладони, тётя Клава из тридцать шестой квартиры и еще какой-то бессловесный, лысый, удручающе пьяный тип. Увидев приближающихся ребят, Рудик громко и радостно воскликнул: — Мужики, мужики, алярм! У нас голубая угроза на горизонте! Срочно всем сковородки под задницы, а иначе беды не избежать! Вова с Даней подошли, сели за стол. Вова сразу принялся грызть фисташки. Тётя Клава наполнила ему стакан пивом. Даня обнял его за плечи, повис на нём задумчиво. — Оу! Наши Шура и Борис Моисеев! — не унимался Рудик. — Кто? Кто это ваще, нахуй, такие? — поморщился Даня. — Вот молодежь пошла! Пионеров российского гей-движения не знают. — Ну конечно, раз я гей, я автоматически должен знать всех геев страны и мира, и города! — взмахнул рукой Даня. — Педерастизм — это мерзость! — вдруг очнулся Георгич и бахнул кулаком по столу. — Всё! Георгича понесло! Георгичу больше не наливать. — Мерзость и извращение над природой! Вот так! Но вот эти двое — хорошие ребята! Это мальчишки правильные. Я за них любому голову оторву. Здоровья у меня, конечно, уже маловато, руки не такие, как в молодости, но возьму ружьё, и уж с ружья-то!.. — Во как Георгич вас ценит! — Да глупости это всё. Пересмотрели они интернетов этих проклятых и балуются. Щас подрастут, поумнеют и заведут себе девок хороших. Семью, детей. — Ну, молодая семья, где вы были? В каком гей-клубе? — махнув стопочку водки и закурив, поинтересовался Рудик. — Пиздец! Мы обязательно должны были быть в гей-клубе? А в других местах ты представить нас не можешь? — грызя фисташки, спросил Вова. — Ну… У проктолога, в СПИД-центре… — Сходи-ка ты на хуй, Рудик! — нахмурился Вова. — Отсоси, Рудик! — показал средний палец Даня. — Да пошутил, пошутил. Уж и пошутить нельзя! Ну, Денчик, чем мужика своего будешь нынче кормить? Чего вкусненького приготовил? Поделись рецептом. — Пиздец! — всплеснул руками Даня. — Вы чё, сёдня сговорились все, что ли?! Чё он добыл, то и буду готовить. Он же добытчик. — А его хуй подловишь! Да, Вовка? — подмигнул Рудик. — Ой, Вовка — краш! Ой, краш! Данька! Скажу честно, был бы я на двадцать лет моложе, я б у тебя Вовку бы увёл! Вот так и знай! — Если бы да кабы, то во рту росли б грибы! Так. Всё. Мы домой! — объявил Даня, поднимаясь. — Ну оставь нам Вовика! — закапризничал Рудик. — Ну пусть посидит. Жестокий ты, Данилкин. Ох и жестокий… — Данечка! — влезла тетя Клава. — Вот вырезка из газеты, как и обещала! Как воду вымораживать. Помогает от всех болезней, все шлаки выводит. Кстати, вы как там, маме памятник поставили? — Нет. Нельзя же еще, только в том году, там надо, чтоб земля осела хорошо. — Валим, валим отсюда быстрей, — прошептал Даня уголком губ, незаметно дёргая Вову за рукав, и они ушли. Дома Вова сел на кровать спиной к стене, Даня лег на спину, вытянулся и положил свои ноги на Вовины. — Я вот тут подумал, — жуя жвачку и глядя в телефон, заговорил Даня. — Угу… — отозвался Вова, задумчиво поглаживая его по бедру. — На твою зарплату мы могли бы жить, а на мою — взять кредит и купить дачу. — Дачу? Гомоебля на природе? Пока спереди ты будешь отсасывать у меня сперму, сзади рой комаров будет сосать кровь из моей задницы. Очень экологично! — Будем клубнику выращивать, — мечтательно произнёс Даня. — Клубнику? Шо за гомогейская идея?! Уж лучше коноплю… А за коноплю посадят. А я дырявый по жизни, да еще и мусорской сынок, так что в тюрячку мне заезжать ваще нихуя не вариант. Даня мстительно ущипнул его за предплечье. — Ай! Бля! Ну прости. О’кей! Если для тебя это важно, давай будем сажать клубнику. Давай будем заниматься садовничеством. — Чем? Садоводством надо говорить. Чурка ты безграмотная. — А вообще, ты прав! Клубника — это тема. От клубники сперма вкусная становится, так что тебе можно и нужно жрать её вёдрами. — Не от клубники, а от ананаса сперма вкусная. Бестолочь! Безграмотная ты скотина! Навязался на мою голову. Мусорской сынок! У-у-у!.. Падла белобрысая! Так бы и придушил тебя, сучка ты моя ненаглядная! Даня схватил его шею в замок, повалил на кровать и навалился сверху. — Ну-ка! Что за разговорчики? Какой, нахер, дырявый мусорской сынок?! Ты польский граф! Не могу же я выйти замуж за мусарёнка какого-то! Только за графа! Бестолочь ты моя ненаглядная! Какая же ты у меня бестолочь! Под вечер стало ужасно жарко и душно. С закрытыми окнами было невыносимо, но стоило их открыть, как в комнату врывались крики с улицы. — Грустно как-то. Почему грустно на душе? — спросил Даня. — Потому что душа скучает о Боге. Когда-то Бог создал душу. И были только Бог и душа. И вокруг души были только счастье, свет и любовь, и она не знала зла, и была счастлива вместе с Богом. Но потом пришло время душе рождаться, и тогда к ней подступил дьявол. А дьявол ненавидел душу и завидовал ей, потому что ее любил Бог. А дьявол хотел, чтобы Бог любил только его. И тогда он стал подсовывать душе всякие земные удовольствия, чтобы она забыла Бога. И душа забыла. А Бог все время ищет душу и кричит ей: «Привет, душа! Помнишь меня? А я тебя помню! Помнишь, как нам было хорошо вместе?! Я скучаю по тебе! Возвращайся, нам будет хорошо, как и прежде». А душа уже вся больная, грязная, израненная, она уже либо не хочет, либо не может, либо не до того ей. И вот она слышит зов Бога, вспоминает, как ей было хорошо, и на какое дерьмо она променяла свое счастье, и грустит. Даня замер с открытым ртом. — Ахуеть! Это где ты такое вычитал?! — Отец рассказал… — Отец?! — Ага. Ему как-то было не с кем бухать, и он посадил меня за стол, и я полночи сидел и слушал вот это всё… — Вова посмотрел на Даню и улыбнулся. — А вообще, это все из-за жары. Жарким душным вечером всегда меланхолия делается. Воспаленное пылающее солнце закатилось за дома, но лучше не стало. Ночь была душной. Вова сидел в темноте, ссутулившись, глядя в телефон. Даня долго наблюдал за ним, подошёл и пальцем потеребил кончик Вовиного носа. — Чиво? — улыбнулся Вова, поднимая лицо от телефона. — Мне нравится твой нос, — признался Даня, подойдя к нему вплотную. Вова улыбнулся еще шире и встал. Они стояли лицом к лицу. — Только лишь мой нос? — Не только… конечно. Но и кое-что ещё… — и Даня больно сжал его ягодицы. — Хочу трахнуть тебя. — Бля! Так и знал, что если начать пидорасить, даже активом, то жопную девственность всё равно сохранить не удастся! — А ты девственница? — приподнял брови Даня, грубо разворачивая Вову спиной к себе. — А ты думал?! Конечно! — Я хочу это исправить. Прямо сейчас! — прошептал Даня ему на ухо. — Всё же решил трахнуть меня, разноглазый ублюдок?! — Но ведь ты же этого хочешь, белобрысый гомодрил! — Каким бы гомодрилом я ни был, до тебя мне всё равно далеко! — Сказал любитель принимать за щеку! — Завали ебало, шлюхан! Скольким гомикам ты подставил свою дырку? М? Сколько хуесосов тебя оттарабанило? — А тебя? — Нисколько! — Сколько у тебя было, кроме меня? — Нисколько! — Лживая сучка! — Владюша… — выдохнул Вова, упираясь руками в стол. — Владюша! — Да. Владюша. Один, в качестве исключения. — Он тебе нравился? Нравился он тебе? Отвечай, ебливая потаскуха! — В плане секса… — опустив голову, признался Вова. — В плане секса? Только в плане секса? Так это ты его, или он тебя тоже? — Только я его. Моя жопа девственна! Я тебе уже говорил. — Пиздабол! Но ничего! Мы сейчас это исправим! — Да-а-ня! — первый слог он ахнул на вдохе, а второй на выдохе. — Не быстро! Это у тебя очко разъебано, а у меня дырочка маленькая, девственная! — У меня разъебано очко? Ах ты, пидрон! — Да-а-ня! Больно! — Больно? Тебе? Больно? — Ну так, конечно! — Терпи. Ты же пацан! — Был пацаном. До тебя. А с тобой уж опидорасился полностью. М-м-м… бля… — Пидорасочка моя ненаглядная! Жопа у тебя охуенная, кстати. Красивая, розовая! Булочки — загляденье! Ты знал? Но Вове было уже не до разговоров. Душной ночью не спалось. Они лежали в темноте, и Даня вдруг спросил: — Любишь меня? Вова улыбнулся. — Любишь? Скажи! Если бы я умер, ты убил бы себя? — Такими вещами не шутят, долбоёб! — А я и не шучу. Если бы я умер, ты бы покончил с собой? — Не знаю… Но даже если бы и остался жить, то гнил бы изо дня в день, как в могиле. А ты чё, помирать собрался? — Да не… Так… Просто подумалось. Вов, а вот если нам надоест секс, чё мы будем делать? — Ебать, ты валишь, нахуй, не по-детски! Просто с ног сбиваешь. Да в душе не ебу! Как такое вообще возможно?! А-а-а! А что, если и вправду, такое случится?! Сука! Теперь этот вопрос будет преследовать меня в ночных кошмарах! — А вот если… — Всё, заткнись, заткнись! Ничо не хочу слышать! Я и так теперь не усну! — А вообще-то, спасибо тебе, — заговорил Даня тихо, нежно поглаживая его по виску. — Спасибо за то, что заботишься обо мне, за то, что решаешь вопросы… Все разруливаешь. Для меня это очень важно. Что ты не просто беспонтовый пиздабол, а реальный пацан… Я это очень ценю. Спасибо тебе. — Но для меня бы ты сделал то же самое. Это ведь и называется братская помощь. Биратская помощь, братишка, э! Даня сладко вздохнул, зажмурился и прижался к Вове. — Так хорошо на душе. Я так счастлив сейчас. Сука! Вот только попробуй опошлить это светлое мгновение! Вот только попробуй сказать чё-нить про гомоёблю, как ты любишь! Опошлишь такой момент — я тебе не прощу! Только открой хавальник — сразу по ебалу получишь! Я серьёзно! Вова просиял в улыбке и не спеша произнес: — Твоё сиянье факелы затмило. Любил ли я хоть раз до этих пор? О нет, то были ложные богини! Я истинной красы не знал доныне. И замолк. Даня замер изумленно. — Это называется Шекспир, сучка! — заключил Вова и пальцами вернул на место отвисшую Данину челюсть. Рано утром, ещё даже толком не проснувшись, Вова полез на Даню. Ему так лень было открывать глаза, что он целовал всё, что ему попадалось, в надежде всё-таки добраться до самого желанного — до Даниных губ. И он сосал эти губы. Бесконечно сочные и вкусные. И языком ощущал влажную электрическую сладость от прикосновения к зубам. И когда все же Даня решил опустить его с небес на землю и прекратить поцелуй, то тут же повалился обессиленный, переполненный и выжатый одновременно, более не в состоянии воспринимать этот мир и что бы то ни было вообще… — Что с тобой? — улыбнулся Даня. Вова не хотел отвечать. Не мог… Он хотел только, чтобы вот это ощущение блаженной сладости во рту, на губах, языке, слюне и зубах не проходило никогда и было вечным! — Мы будем любить друг друга, — не открывая глаз, утопая в блаженстве, заговорил Вова. — Ты и я. Ты будешь любить меня, а я буду любить тебя. И мы будем вместе, как единое целое. Всегда. И если ты будешь смеяться, то и я буду смеяться. А если я заплачу, то ты будешь плакать вместе со мной. И мы будем есть из одной тарелки и спать на одной кровати. И если я споткнусь, ты протянешь мне руку. И мы уже никогда не будем одиноки, потому что мы всегда будем вместе. И в любой момент дня и ночи я обернусь, посмотрю на тебя и скажу: «Только посмотри, как красиво! Видишь?» И ты улыбнёшься и кивнешь: «Да, да! Очень!» И мы будем смотреть на эту красоту, и нам будет хорошо. И Бог скажет, что мы молодцы, потому что мы живём дружно и любим друг друга, и всегда друг другу помогаем. И Бог будет доволен нами. И всё всегда у нас будет прекрасно! Даня держал его за руку и, улыбаясь, смотрел в солнечное окно. И глядя на его волосы на затылке, на темные, прямые, густые волосы в солнечном свете, Вова вдруг со счастливой радостью осознал, что не бросит его никогда! Никогда не отвернется, никогда не забудет, никогда не уйдет и не предаст. Никогда в жизни! И упоённый этим простым и светлым счастьем, он просиял, взял Даню за затылок, притянул к себе и поцеловал. Даня захотел клубники. Вова пошёл в магазин, но в магазине была только малина. Они сидели и ели малину. Даня радовался, и Вова признался: — Я люблю тебя. — А я тебя — нет. — Что?! — Да шутка, шутка. Конечно же, я люблю тебя! — А зачем сказал, что не любишь? — Я просто хотел, чтобы твой пульс забился быстрее. — От ты, сука, ебаный в рот! Они засмеялись. Даня обнял его за плечо, притянул к себе и чмокнул в висок. Так начался первый день лета.