Тюльпаны под снегом

— Мама умерла… — прошептал Даня бледными губами. Вова обнял его. Прижал к себе и сам прижался. — Умерла моя мама… — Наша мама умерла! Она была и моей мамой тоже! — Они, когда приезжали… Врачи на скорой, они открытым текстом говорили, что она не жилец… Что ей осталось вот-вот… Говорили это прямо! Врачи! — он задохнулся в слезах и начал кулаком бить Вову по спине. — Мама умерла! Обессилев, Даня замолк, отстранился от объятий, пошёл в комнату и рухнул на кровать. Вова закрыл входную дверь. Выключил свет. Разделся. Даня лежал на боку, сжавшись. Вова долго смотрел на него, потом лег рядом, прижался и накрыл себя и его одеялом. Он был уверен, что не уснет, и долго лежал, замерев, ощущая только Данино тело, и сам не заметил, как уснул. Проснулся неожиданно. Вдруг. Словно его вырвали из сна без сновидений. Огляделся вокруг, не понимая, где находится. Увидел Даню и вспомнил. Мама умерла. За окном было серо. Птички сладко чирикали. Даня всё так же лежал на боку. Вова положил ладонь ему на плечо, долго смотрел на розовое ухо, потом поцеловал в висок, сел, спустив ноги с кровати. Привычным движением потянулся за телефоном. Было несколько пропущенных с работы, и как раз звонила Катька. Он принял звонок, поспешно встал, зашёл на кухню и прикрыл за собой дверь. — Вов, ну ты где? — Я же сказал, что у него! — Когда ты придешь? — Говорю же — никогда! — Вов, ну чего случилось-то? Ведь было же всё нормально! — Не было! Никогда ничего нормально не было! — вдруг яростно зашипел Вова. — Не пизди! У тебя, может быть, и было все нормально! У матери было все нормально! У отца! У всех вас все было нормально! У всех у вас, но только не у меня! У меня никогда не было нормально! У меня был пиздец в душе! У меня все нутро, нахуй, выворачивалось! Меня, блядь, корежило всего внутри, пока у вас все было нормально! А вы и не подозревали! А вам было похуй! Она замолчала, а потом спросила, каким-то уже совсем другим голосом: — Так, значит, ты разрываешь наше соглашение? Я правильно понимаю? — Да! Мне похую! — По хую — больно, Володь! — Пошла на хуй! — нервно выругался он, обрубая звонок. — Ну, сука! Я тебе сейчас устрою! — дрожа от возмущения, с яростью зашипела Катя, набирая номер Максима. — Пидорас ты этакий! Ты у меня еще наплачешься! — Алло! Макс? Привет! Да не очень у меня дела… Что случилось? Боюсь, у меня плохие новости про нашего Вову. Это не телефонный разговор. Хотелось бы с глазу на глаз… А-а-а… Ты в командировке… Приедешь через несколько дней, ясно… Ладно. Я тогда перезвоню… Вова умылся. Вернулся в комнату. Даня не спал. Вова почувствовал это по его дыханию. Обошёл кровать, чтобы видеть его лицо. Встал на колени, взял его безвольную кисть двумя руками, притянул ее к своим губам. — Чего ты хочешь? Скажи, я тебе сделаю, — заговорил он в Данину руку, как в микрофон. — Хочешь покушать? Я могу бутеры приготовить. Ну, или в магаз сходить. Или заказать чего на дом. Чё хочешь? Пиццу? Суши? Или может выпить чего? Пива там, коньяка? Я бы сбегал. Ты только скажи. Даня не реагировал, и Вова отстал. Вышел в другую комнату, прошёлся по квартире, не зная, чем занять себя. Появилась мысль позвонить отцу, но Катька, скорее всего, уже доложила ему. Тогда он подумал, не позвонить ли матери. «Ты всю жизнь твердила о любви, но ты даже понятия не имела, о чем говоришь! В твоей жизни было трое — трое! — главных мужчин, и так уж вышло, что всем троим наплевать, и на тебя, и на это ебанутое чувство, которое ты почему-то называешь любовью. Первый — это отец. Но ему никогда и не нужна была твоя любовь. Он всегда, всю жизнь ебал шлюх в сауне. И ты это знаешь. Это знаю даже я. Второй — это твой старшенький, Денчик. Но когда папаша убивал его голыми руками у тебя на глазах, ты не сделала ничего! Даже простого слова не сказала в защиту сына! И третий — я. Да! Когда я был маленький, я очень хотел твоей любви. Очень сильно, это правда! Но ты приучила меня, что любовь нужно заслужить! Что любить можно только за что-то! За характер, за силу воли, за поступки! Ты даже и представить себе не могла, что любовь, истинная любовь, она безусловна! Человека любят не за что-то, а просто за то, что он есть! Но ты об этом даже не подозревала никогда! А так как я, по твоим словам, никогда не обладал достойными мужскими качествами, то и любить меня было не за что. Вот ты и не любила. И я привык к этому. Я научился жить без матери и материнской любви. И поэтому ты мне не нужна! Никто из вас мне не нужен!» И мать бы дала ему пощёчину. Или бы… А он бы в ответ… Но ничего этого не случилось. Никому он не позвонил и ничего не сказал. Мечтать особо было некогда. Реальность наваливалась и требовала действий. Вернувшись в спальню, он сказал Дане: — Я понимаю, тебе сейчас не до этого… но нужно решать вопрос с похоронами. Нужно ехать в похоронную фирму. Я бы съездил сам, но я никто ей… Ты же ведь — законный наследник и представитель. Даня молча кивнул, сел, ссутулился, сжался. — У меня тётка в аптеке работает. Она может продать сильные успокоительные и рецепт не попросит. Мать берёт у нее иногда. Если хочешь, я могу принести. Хочешь? Всё легче будет. Даня кивнул. Таблетки сделали мир странным. Тупым, безразличным. Горе, ужас и тоска потеряли свою жгучую силу. Успокоились, улеглись. Ну и умерла мама, ну плохо, конечно, ну и что теперь? Все мы умрем… Сердце онемело, затихло и больше не разрывалось, не мучилось. Вова сам решал все дела, разговаривал, договаривался, звонил, а Даня просто следовал за ним, как безмолвная серая тень. — Ты должен выбрать: кремация или так… в гробу. Можно кремировать, и урну поставить в колумбарий, а можно… — Нет! — встрепенулся Даня. — Огонь — нет! Не хочу. Не надо. Хочу взглянуть на нее в последний раз, перед… как закопают. И пусть лавочка будет. Могилка и лавочка. Чтоб можно было прийти и посидеть, проведать. И… Он не договорил и заплакал. В день похорон погода выдалась ужасная. Еще вчера была жара и духота, а сегодня вдруг налетел холодный ветер, небо нахмурились, и дождь все никак не мог решить, идти ему или нет. Маму в гробу Вова поначалу даже и не узнал, — так она изменилась. Он долго смотрел на нее, но вдруг не выдержал, заплакал, отвернулся и сжался. — Хули ты плачешь?! — вдруг накинулся на него Даня. — Ты же мужик! Хули ты ревёшь как девчонка?! Обливаясь слезами, Даня принялся трясти его, но Вова только еще сильнее сжимался и прятал лицо в ладонях. Когда вернулись домой, Даня ощутил, что пик горя прошёл, и даже смог поесть в первый раз за почти двое суток. Сидел и грыз сыр с молоком, а потом пошел и упал на кровать. Убрав всё со стола, Вова выключил свет, зашёл в спальню, разделся, сел на кровать. Окно было приоткрыто, и с улицы задувал ледяной сквозняк. Вова встал и закрыл окно. Даня лежал на правом боку у края кровати. Вова опустился перед ним на колени и кончиками пальцев стал приглаживать его волосы на виске. Даня всхлипнул и перевернулся на левый бок. Вова лег рядом, прижался к нему всем телом. Даня нащупал его руку и обнял себя ею. — Расскажи мне про тюльпаны под снегом… — Ты же был в Крыму зимой, разве не видел? — Нет… — А хули ты там делал? — Расскажи про тюльпаны, заебал! Моя любимая история... Вова задумался. — Ну… Это было в горах. Небо было синее, хмурое, как и море. Всё одним цветом — и море, и небо. И вообще так странно, почему его назвали Чёрным? Я его никогда не видел чёрным, оно вообще десять раз на дню — разное… И были тюльпаны и мокрый снег. И они живые были, разноцветные такие… Живые цветы зимой… Как они выжили? Но ведь выжили как-то… Внизу — домики и бухта, а тут наверху, где горы, — кипарисы и виноградники… и тюльпаны… Даня всхлипнул и повернулся к нему лицом. Вовины губы задрожали, глаза стали влажными. — Прости меня, я сделал тебе больно. — Заткнись! — почему-то выругался Даня. — Нет, ты прости меня. Это я во всем виноват. Если бы не я, ничего этого не было бы. — Да заткнись ты уже! — Но… Но ты знай… Я не специально. Я не хотел. Я… Я просто был не готов. Я… был не готов к гейству. Ну, чтоб это делать по-серьезному. Где-то целоваться украдкой, там… перепихон… втайне… изредка… Но не жить! Не открыто! Отношения!.. Это — нет! И я… Ну не мог я, не знаю… Всю жизнь для меня это было табу, и вот так вот, в один миг, переделаться я не мог. Прости! И я боялся отца. И… Очень боялся. И… Я всё испортил, прости. — Я тебя больше никуда не отпущу. Вот это запомни. — Да мне больше и некуда уходить. Вова прижался лицом к его голой груди и стал слушать биение Даниного сердца. И этот звук, живой и теплый, показался ему самым прекрасным звуком на свете. — Ты все же прости, прости меня… Я сопли жевал, я нервы тебе мотал… Но я… Я правда не мог. Мне было очень страшно, я отца боялся до смерти. — А сейчас не боишься? — А сейчас мне уже всё равно. Нет уже сил терпеть, притворяться и бояться. Пусть будет, что будет! Может, бог меня и пожалеет. — Ты уже открылся ему? — Катька ему доложит. Его сейчас нет в городе. Ты прости меня… Тем более, мама твоя сказала, чтобы я не боялся отца. — Мама? Тебе? Когда это? — За пару дней до смерти. Позвала меня и сказала, чтобы я заботился о тебе. Она взяла с меня клятву, что я всегда буду с тобой, буду помогать тебе, не брошу никогда. — Она любила тебя. Всё говорила — Ваня, Ваня... А я говорил — да Вова он, Вова!.. А она… а… Не уходи больше никуда! Не оставляй меня одного. Я больше не смогу, я… не выдержу больше… Искать, мучиться, притираться к кому-то новому. Все заебали! Все — пидорасы! Никого не хочу! Только тебя! Только тебя одного! Навсегда! — в полной темноте сквозь слёзы Даня всё шептал и шептал влажным голосом, задыхаясь от накатывающих спазмов. — Сколько времени мы потеряли! Сколько сил потратили на всякое дерьмо… И Вова прижался к нему в полной уверенности, что не сможет уснуть никогда в жизни, но и сам не заметил, как уснул. Утром Вову разбудил солнечный луч. Сон сильно сковал его тело, и он долго приходил в себя, а как только увидел Даню, тут же захотел поцеловать его в висок, но в самый последний момент Даня дёрнул головой и чмокнул Вову в губы. — Привет, Разноглазка, — любуясь его утренним румянцем, прошептал Вова. — Привет, Одинаковоглазка. — Как ты? — наблюдая, как от солнечного света светится розовым Данино ухо, спросил Вова. — Да вроде полегче… А ты как? Вова молча убежал на кухню и вскоре явился с подносом, на котором был чай с лимоном и творог со сметаной и вареньем. — Вау! — просиял Даня, усаживаясь повыше и принимая поднос. — Завтрак в постель. У меня такого еще не было. — Кайфуй, пока я добрый, — немного смущенно улыбнулся Вова. Сходив себе за тарелкой с творогом, он сел у Дани в ногах и молча принялся есть. Когда Даня закончил, Вова убрал поднос, поправил его подушки и подоткнул одеяло. — Вов, ты слишком сильно обо мне заботишься. — А что, твои гомосеки о тебе так не заботились? — Не говори так. Ты их не знаешь. Это были хорошие парни. Хорошие люди. — Угу… — В конце концов, ведь и мы с тобой тоже получается — гомосеки, по-твоему. — Угу… Особенно ты. Вова соскрёб всё с тарелки, поставил ее на тумбочку, икнул, допил чай и, внимательно посмотрев на Даню, взял его за руку и сказал: — Я должен о тебе беспокоиться — я твой друг. — Друг? Всего лишь просто друг? — Нихуя себе, «всего лишь просто друг»! Друг — это святое! Хотя… Ты мне чуть больше, чем просто друг. — Чуть глубже, ты хотел сказать? — хитро улыбаясь, спросил Даня. — Да… Ну хорошо. Я не просто твой друг, я твой парень… — Может, лучше — муж? — Фу! Не-е-е! Это уже чересчур по-гомосятски! Собрав грязную посуду, Вова ушёл на кухню. Поставил всё в раковину, включил воду. Вдруг сердце бешено заколотилось. Его бросило в жар и тут же — в холод. — А ты на собеседование не опоздаешь?! — крикнул Даня из комнаты. — Дай мне секунду… — прошептал Вова, впиваясь пальцами в раковину. — Дай мне секунду, дай… д… д… мне секунду... мне секунду… Он чувствовал, что сходит с ума. Это было мучительно. Он осел на пол. Воспользовавшись случаем, чашка спрыгнула вниз и разбилась. Вова вжался в угол. Даня окрикнул его. Зашёл на кухню. Упал перед ним на корточки, схватил за руки. Вову трясло, колотило. Глаза у него были дикие. Грудная клетка дергалась, дыхание было прерывистым. Даня обнял его холодное дрожащее тело и прижал к себе. — Это я. Я. Я тебя не обижу. Я тебя люблю. Я помогу тебе. Это нервное. Нервное. Я рядом… Рядом. С тобой все будет хорошо! Постепенно Вовино дыхание начало успокаиваться. Тело согревалось и расслаблялось. Он всё прижимался к Дане и сам не заметил, как успокоился. — Чё-то, блядь, переклинило меня… — отдышавшись и придя в себя, выдохнул Вова, криво улыбнувшись. — Это нервы, — заявил Даня и принёс таблетки, за которыми недавно ездил Вова, протянул воды: — На! Вова мотнул головой и поморщился. — Хорошие, кстати. Пей! Вова отмахнулся. Но вдруг всё равно повиновался и проглотил парочку. — Так ты пойдёшь на собеседование или все же перенесешь? Вова напился воды. Постоял с закрытыми глазами, прислушиваясь к своим ощущениям. — Нет. Пойду. Вроде попустило… Когда Вова ушёл, Дане на глаза попались мамины вещи. Сердце дернулось, оборвалось, заныло. И тогда он решил собрать всё мамино и сложить в одном месте в дальней комнате. Закончив с этим, разобрал Вовину сумку. Разложил, развесил Вовину одежду, кое-что отнес в стирку. Потом выяснилось, что холодильник пустой. Взяв пакет и деньги, Даня пошёл в магазин. Погода налаживалась. Солнце светило, только ветер был холодный. Уже возвращаясь домой, он налетел на что-то массивное, плечистое, бородатое. Ойкнув, он отступил и поднял глаза. Прямо перед ним был Вовин отец, в глазах которого искрилась колючая ярость. — Так это ты — та пидоросня, которая совратила моего тупорылого выродка? — тихим страшным голосом спросил отец. Даня недобро усмехнулся и ударил его кулаком в лицо. — Как же давно я мечтал об этом! — радостно выдохнул Даня. И вдруг искры вылетели из его левого глаза, и стена дома больно ударила по затылку. Он потерялся, в ушах зазвенело. Изо рта на любимую футболку полилось что-то противно-теплое. Сквозь звон и вату в ушах пробивались истеричные крики соседки и заливистый лай маленькой злобной собачонки. Он ждал, что его будут добивать, но его больше не тронули. Только большая белая машина снялась с места и умчалась прочь.

***

Вова пришёл довольный, громко заговорил из коридора, бодро раздеваясь: — Вроде ничо такая фирма. Если не пиздят… Да вроде и не пиздят. Я с работягами поговорил, они уверяют, что всё хорошо… Платят нормально и не штрафуют… Так что я завтра уже выхожу. А чё время зря терять, просто я думаю… что… лучше… Он замер, не договорив. Даня сидел молча. С заплывшим глазом и с кровавой ватой в ноздрях. — Это сделал твой отец… — тихо проговорил Даня. — Он был тут, он всё знает. Вова молча застыл на несколько мгновений, а потом рванул прочь из квартиры.

***

Белый отцовский Mitsubishi ASX гордо стоял посреди двора, сияя на солнце. Хорошая машина. Большой внедорожник. Двигатель — два литра, полный привод. Литые легкосплавные диски на восемнадцать. Антипробуксовочная система… Вова рванул на себя калитку и, не сбавляя шаг, прошёл сразу в сарай. Взял колун. Большой, новый, тяжелый топор. Вышел и со всего размаху пробил капот машины. Залез на капот сам, прыгнул на крышу, размахнулся, широко расставив ноги, и расколол лобовое стекло. Попрыгал, вминая крышу. Опять спрыгнул на капот. Размашистым ударом разнёс правое зеркало, потом — левое. Пробил радиатор. Мать появилась и тут же исчезла. И вот вышел отец. В белой льняной рубахе с коротким рукавом. В светлых льняных штанах. Только на ногах у него были какие-то истоптанные потертые боты, видно, впопыхах всунул ноги в первое попавшееся. Вова как раз запинывал лобовое стекло в салон. — А! — чуть запыхавшись, улыбнулся Вова. — Папаша! Спрыгнув с капота, он вдруг со всей силы пробил переднее левое колесо. Колесо яростно зашипело и сдулось. — Привет, пап! Машина у тебя немножко поцарапалась, — заявил Вова и с такой силой вонзил топор в переднюю дверь, что сам его еле вытащил. — Знаешь, а я вот подумал, почему ты всегда бил только тех, кто не мог дать тебе сдачи? А?! Мать, меня… Щас вот Даньку… — глаза Вовы побелели от ярости. — Какое ты право имел бить его, ты, мразь?! — вдруг закричал Вова. — С чего ты решил, что тебе можно поднимать на него руку?! Потому что он пидорас? Так и я тоже пидорас! Лицо отца побледнело, он сделал шаг вперед. — Пидорас. Гей. Гомосек. Мы с ним любовники. И уже давно. Я хочу, чтобы ты знал это! Мы с ним трахались. Трахаемся постоянно! И первый раз было вот тут, в бане. Еще два года назад. Летом. Ты аккумулятор как раз пошёл чинить. А мы поебались. А ты и не знал! А ты руку мне всё это время пожимал! Ел со мной за одним столом. Считал за нормального. А я всё это время был пидорасом! Здорово, правда?! — Максим! — в ужасе выдохнула мать. — И я у него в рот брал. Сосал хуй! Принимал за щеку! И мне это ахуенно нравится! Я хочу, чтобы ты знал это! Чтобы ты себе это представил и жил с этим! Отец рванул в дом. Мать за ним. «Наверное, перегнул я палку! Да и ладно. Да и хуй с ним! Зато как весело! Страшно и весело!» — Максим! Нет! Не надо! — Уйди, сука! Задыхаясь от ярости, отец вырвался на крыльцо. Прикладом оттолкнул мать. Черный итальянский дробовик Beretta. Спускаясь по ступенькам, он вгонял в него патроны. — Максим, опомнись! Что ты творишь?! — Заткнись, сука проклятая! Понарожала пидоров! — Да что ты в меня влил, то я и родила! Ты же их сам воспитывал! Сам! Мать вцепилась в ружьё, не давая ему проходу. Отец стал бороться с ней. — Отъебись! Звериной ярости в нем было так много, что голос его даже срывался на визг. «Стреляй! Я свободен теперь! Свободен! А ты, как всю жизнь корчился в своей поганой ненависти, так в ней и сдохнешь!» Бах! Грохот выстрела показался нестерпимо громким. Вова вздрогнул. Но это был выстрел в небо. Мать с отцом боролись за ружьё. Кто-то из них надавил на курок, и ружьё бахнуло в пустоту. И тут же вышли соседи. Залаяли собаки. Заплакали дети. Отец ударил мать, и она упала на спину на газон. Освободившись от её цепких рук, отец встал, широко расставил ноги и прицелился. «Он выстрелит! Выстрелит!» Вова отбросил топор и развёл руки в стороны. Отовсюду к ним бежали люди. Оказывается, всё это время вокруг было так много небезразличных людей…