Проклятие

Всё началось со снов. Необычайно ярких, обрывистых, состоящих из одних только ослепляющих образов и чувств — вспышка света, хруст веток, запахи леса, чьё-то шумное дыхание. Поначалу эти сны не вызывали у меня тревоги. Затем они стали мучительными, снились почти каждую ночь, и я начал просыпаться весь в поту, облепленный влажным одеялом, задыхаясь. Очень скоро я вынужден был признать свою болезнь и обратиться к психиатру за снотворным, однако никакие прописанные мне лекарства не избавили меня от этих кошмаров. В те годы я заканчивал учёбу в Эдинбургском университете, где я изучал биологию и другие естественные науки. Слухи обо мне и о том, что я нездоров, быстро распространились по кампусу и, наконец, дошли до преподавателей. На лекциях я обычно держался из последних сил, чтобы не заснуть, и это сказывалось на моей успеваемости. В конце концов, мои родители получили письмо о том, что, если я не приму решение взять академический отпуск по болезни, меня могут отчислить, чем поставили меня в безвыходное положение. В середине октября я, смирившись, собрал свои вещи и, сухо попрощавшись со своими бывшими соседями по кампусу, отправился домой, в Мидлсбро, под сень поместья Кроуфорд. Осень в Мидлсбро не отличается от осени в любом другом уголке Англии — дождливая, влажная, с дорогами в грязевых рытвинах. Небо затягивается серой мглой, и как будто всё вокруг теряет свои краски — красная черепица домов становится бурой, ещё не засохшая трава — грязно зелёной, и даже цвет осенних листьев выглядит приглушённо, как под водой. Ветер швырял дождевую воду об крышу кэба, пока его колёса с усилием проворачивались вперёд, к местам, где я вырос. Я отодвинул шторку на окне, чтобы с безразличием посмотреть на пейзаж мануфактур на въезде в город. Вскоре появилась и вывеска — «Crowford canned foods», завод по производству мясных консервов, владельцем которого вот уже несколько десятков лет был мой отец. Перед моим отъездом в Эдинбург он однажды сказал, что я поступил на биологию лишь только для того, чтобы не заниматься консервами, и, как я понял потом, не был так уж неправ. Нестройный ряд жилых улиц, несколько хлипких лавчонок и большой смердящий рынок — пережиток прошлого, никак не решающийся кануть в небытие. Копыта лошади зацокали по выщербленной брусчатке, и моё сердце вдруг сжалось от близости к дому. Когда-то семья Кроуфорд была богатой настолько, что на территории родового поместья размещалось ещё несколько жилых домов для гостей, отдельные дома для слуг, прогулочные дорожки и большой искусственный пруд. Для излюбленного развлечения мужчин, охоты на лис, была отведена часть Дербиширского леса, окутывавшего городок, словно шаль плечи пожилой леди. Со времён начала индустриализации в Англии большинство предпринимателей переправились ближе к столице, и, вместе с чахнувшим Мидлсбро, постепенно чахло и наследие Кроуфордов. Лес целиком перешёл под городское управление, пруд стал болотом и вскоре скрылся за густыми зарослями камыша. Заросли дорожки, кустарники и деревья стали дикими, заросли плющом, так что теперь ни за что не угадаешь, что эта бескрайняя пустошь за поместьем, эти одинокие и заброшенные лачуги с прохудившимися крышами когда-то были наполнены жизнью. Мне никогда не доводилось видеть эту жизнь — я представлял её из редких рассказов отца, которые, по сути своей, являлись пересказами воспоминаний моего деда. Когда я вырос настолько, чтобы осознавать мир вокруг, родовое поместье уже было в разгаре своего разложения, но эти обрывки воспоминаний нашей истории так прочно вплелись в моё видение, что, глядя на дом и то, что простирается за ним, в моей душе разливалась неясная меланхолия. Каждый раз, возвращаясь домой из Эдинбурга, я с замиранием сердца ждал того момента, когда дверь кэба откроется передо мной и я замечу новую трещину на грязно-сером фасаде, кирпич за осыпавшейся отделкой, словно торчащая кость мертвеца. Вот и сейчас, ступая на зыбкий гравий подъездной дорожки, я бегло оглядел возвышающиеся стены. Дождь разыгрался с новой силой, и я невольно прикрыл ладонью растрепанные волосы, распушившиеся от влаги. — Томас, — под козырьком на террасе стояла немолодая женщина в старомодном платье. Она обняла меня, как только я приблизился, и в этом объятии я почувствовал всю её тревогу и ожидание, а также то, что она мелко дрожит от холода. — Мама, зачем ты ждала меня на улице? — держа её за плечи, я нахмурился и отстранился. Взгляд её бледно-голубых глаз остановился на мне лишь на мгновение, а затем затерялся где-то под нашими ногами. Она, очевидно, плакала недавно. Я постарался улыбнуться и передать ей свою расслабленность, толкая створку тяжёлой входной двери. — Давай поговорим обо всем внутри. Я так устал и замёрз, а ещё очень голоден. Как только дверь закрылась за нами, стих шум дождя на улице, уже превратившегося в ливень. Я прикрыл глаза и глубоко вздохнул, прислушиваясь. Звенящая тишина постепенно расступилась, и я услышал звон посуды в дальней части дома — накрывают на стол. Голые ветки скребутся в окна на ветру, из гостиной раздаётся треск поленьев в камине. — Я скажу Мэри подготовить ванную. И, Томас… вечером отец хочет с тобой поговорить. Насчет твоей болезни. Она как-то особенно выделила последнее слово, и её взгляд снова ускользнул от моего. — Мама, не нужно так драматизировать, — я ободряюще коснулся её холодной руки. — Мне просто нужен отдых, и я поправлюсь. Её брови сомкнулись на переносице, но больше она ничего не сказала. Приятный полумрак комнаты, согревающий до мурашек жар разогретой воды, стопка чистой и выглаженной одежды на стуле — всё это быстро отогнало мою хандру и тревожные мысли о причине моего внезапного приезда домой. Когда часы пробили семь и мы с матерью сели за стол для ужина, отца всё ещё не было дома. Под успокаивающее тиканье часов и от набитого живота меня разморило, и я задремал ненадолго с открытой от скуки книгой. Казалось, тяжёлые веки закрылись лишь на мгновение, и вот чернота поглотила меня. И снова тот же сон, как проклятье — вспышка, шорох, хруст и дыхание, мелькающие, как в причудливом калейдоскопе, пятна. Книга с моих колен соскользнула и шумно упала на паркет. Я содрогнулся всем телом и почувствовал, что весь покрыт испариной. Пытаясь восстановить дыхание, я на мгновение запаниковал, не в силах понять, где я, а затем увидел тускло-зелёный орнамент обоев гостиной, мягкую, обитую облезлым бархатом мебель, лепнину на камине, причудливый витражный светильник на журнальном столике впереди. Мой взгляд поднялся выше, и я вздрогнул, с удивлением заметив отца, устало откинувшегося в кресле напротив. В жилистых руках на подлокотнике дымилась сигара, ворот рубашки расстёгнут. Под тяжёлой гривой волос виднелись тёмные глаза, чей взор был неотрывно прикован ко мне. Я поднял с пола книгу и положил её рядом с собой. Мы с отцом ещё какое-то время смотрели друг на друга молча, как будто нам обоим не нужно было говорить, чтобы понять мысли другого. Генри Кроуфорд, владелец «Crowford canned foods» и увядающего наследия нашей семьи, всегда был для меня скорее кем-то, с чьим мнением и видением стоит считаться, чем по-настоящему отцом. В детстве я видел его как лицо на портрете — всегда гордый, чужой и недосягаемый. С годами я с удивлением обнаружил внешнее — поначалу лишь внешнее, — наше сходство. Мне нравилось представлять, что так я буду выглядеть и именно такое впечатление производить на людей, когда достаточно повзрослею. Но чем дальше я углублялся в естественные науки, увлекался городской жизнью и приобретал индивидуальность, тем большим мне виделось его несовершенство. Я стал замечать, когда он нервничает, едва различимый залом на рукаве одежды, паутинку морщин возле карих глаз. Его чёрная кудрявая шевелюра долго боролась с сединой, но всё же седые волосы нет-нет, да и начали пробиваться в отдельных прядях и особенно на висках. — Томас, — его губы, наконец, разомкнулись, будто с большим трудом. — Как долго я спал? — спросил я вместо приветствия. На мгновение мне показалось, что в его непроницаемом взгляде промелькнула глубокая горечь. — Не долго. Я решил тебя не будить, ты, должно быть, устал с дороги. Виски? Я покачал головой. Он потянулся вперёд, зажав сигару в зубах, к графину на подносе. Янтарная жидкость сверкнула в свете огня. — У тебя кошмары? — Да. Уже несколько недель. — И что тебе снится? — Какая разница? — я услышал нотку раздражения в своём голосе. — Кошмары есть кошмары, их смысл не имеет значения. — Ошибаешься. Ответь на мой вопрос. Пожалуйста, — добавил он. — Ну, хорошо. Мне снится… — я запнулся, собираясь с мыслями. — Какая-то какофония образов. Как будто я в лесу, бегу за чем-то или от кого-то. Это просто глупо. — Это не глупо, — он нахмурился, и его взгляд опустел. — Что ещё ты помнишь? Может, ты чувствовал запахи или вкус? Слышал звуки вокруг? Я помедлил и взглянул на него с недоверием. — Так и есть. Слышу, как хрустит хвоя. Её запах… Чувства очень реалистичные, но как будто многократно усиленные. Отец лишь кивнул. Его фигура как будто ещё сильнее обмякла в кресле, плечи опустились. Сигара почти полностью истлела в его руке, и алый кончик опасно приблизился к пальцам. — То, что я расскажу тебе, сын, должно остаться тайной, касающейся только нашей семьи. И, я боюсь, тебе будет трудно поверить в это, — он тяжело вздохнул, отставляя пустой стакан. — Такие симптомы, как у тебя, встречаются среди мужчин нашей семьи, по крайней мере, раз в несколько поколений. Я знаю это, потому что об этом мне рассказал мой отец, а ему — его отец, то есть, твой прадед. Эта… болезнь, Томас, гораздо опаснее, чем кажется на первый взгляд. — То есть, это что-то генетическое? Связанное с… психическим здоровьем? Последние слова дались мне с трудом. Всё то время, что я пытался бороться с кошмарами с помощью снотворных, я отгонял мысли о том, что моё состояние — лишь предвестник будущего сумасшествия, и сейчас, слушая отца, мои тревожные мысли об этом становились всё крепче. — Нет. К сожалению, твоя болезнь носит совершенно иной характер… Не психический, но и не вполне физический, а я бы сказал… выходит за пределы обычного человеческого понимания. — Что ты хочешь этим сказать? Его пальцы сжали подлокотники кресла, и он с усилием поднялся на ноги. — То, что происходит с тобой сейчас — это некий переход… Превращение. История нашей семьи очень длинная, и ты, должно быть, помнишь, что наш предок, Вильгельм Кроуфорд, разбил здесь наше поместье, став одним из первых поселенцев Мидлсбро. — Конечно, я помню, — я нетерпеливо вздохнул. — Ты ведь сам рассказывал мне это. — Взлёты и падения, рождения и смерти, всё то, что ты знаешь о нашей семье — не до конца правда. И то, что бросает тень на неё — как раз та болезнь, которая, я уверен, проявилась в тебе, хоть я и наивно думал, что тебя она уже обошла. Мужчины Кроуфорды, обычно к своему совершеннолетию, начинают видеть странные сны, их мучает лихорадка, а затем, совсем скоро после появления первых симптомов, они становятся… монстрами, чем-то нечеловеческим. Последние слова отец произнёс шёпотом, отвернувшись от меня к огню. На несколько секунд в комнате воцарилось молчание. — Ты ведь… не веришь в это на самом деле? Тебе это рассказал твой отец? — Я знаю, о чём ты думаешь сейчас, — голос отца вдруг стал резким, и он обернулся ко мне. — Но твой дед не просто рассказал мне об этом. Он ещё и… показал мне … Не в силах отвести взгляд от его необычайно нервного, непривычного состояния, я лишь молча слушал. Всегда собранный, спокойный и уравновешенный, — теперь же отец предстал передо мной разозлённым, и в то же время испуганным, почти до дрожи. — Эту болезнь, это проклятие, по рассказам деда, получил Вильгельм Кроуфорд от ведьмы из семьи шотландских переселенцев МакБрайдов. Шли столетия, но болезнь оставалась с нами, и каждый мальчик Кроуфорд, подрастая, мог обратиться в чудовище, зверя. Неизвестно точно, когда, но со временем наши семьи заключили мир. И до сих пор потомки МакБрайдов помогают нам пройти через этот переход с меньшими потерями, сохранить себя в этом безумии. Ты понимаешь, о чём я, сын? — Ты безумен… Возможно, так же, как и я… — прошептал я одними губами. — Я уже отправил им письмо, и надеюсь получить ответ как можно скорее. Они живут на северо-востоке от Мидлсбро, в отдалении от города. — Надеюсь, по крайней мере, этот МакБрайд сохранил свой разум… — А с тобой завтра мы съездим вглубь леса Дербишир, так далеко, как тебе ещё не приходилось забираться, — его взгляд снова стал резким, тёмные пряди спадали с его лба, отбрасывая зловещие тени на лицо. — И я покажу тебе кое-что, что, может быть, хоть немного убедит тебя в правдивости этой истории. Доброй ночи. Отец вышел из гостиной, и я остался наедине со своими мыслями, потрясённый услышанным. Я думал о рассказанном как о шутке, или, по крайней мере, как о странном суеверии, охватившем вдруг разум моего отца. Однако нечто внутри меня как будто готово было поверить в эти байки. Липкий ужас охватил меня, и ещё долго я не возвращался к себе в спальню, прислушиваясь к звукам в гостиной — вой ветра за окном, редкие капли дождя, треск поленьев в камине. Ночь я провёл в беспокойном ожидании утра, лишь на минуты проваливаясь в сон. Осеннее небо днём и ночью было затянуто серой пеленой туч, и я заметил приближение рассвета уже когда стрелки часов приблизились к 8. Отец велел Мэри заглянуть ко мне и передать, что он ждёт меня возле конюшни на заднем дворе. Мы отправлялись в Дербиширский лес верхом до завтрака — мама, пробуждающаяся обычно ещё до рассвета, сегодня спала дольше обычного. Голова раскалывалась от недосыпа и голода, и я с трудом вскарабкался в седло. Городская жизнь расслабила меня — за время учёбы я привык ездить на удобных сидениях кэбов. Сейчас, чувствуя под собой немного нервную, переминающуюся с ноги на ногу лошадь, я инстинктивно сжал коленями её бока, чтобы не потерять равновесие. — Готов? — с момента нашей встречи сегодня отец оставался угрюмым и молчаливым. Он взглянул на меня исподлобья, как будто был зол на меня за что-то. Однако я и раньше видел этот взгляд — не обиды, а скорее тревожной заботы, которую он стремился, но не мог от меня скрыть. Я лишь коротко кивнул ему в ответ и пришпорил лошадь. Заросшее поле позади особняка Кроуфордов затянулось утренним зыбким туманом. Длинные стебли полевых цветов пожухли и поникли, лишь кое-где виднелись островки болотно-зелёной молодой травы. Дождь закончился ещё вчера вечером, но земля под копытами лошади была вязкой и проседала вниз, заставляя её оступаться, а меня — невольно подтягивать поводья на себя. Я оделся теплее обычного, но из-за тумана дорожное пальто и брюки быстро пропитались влагой, и любой, даже самый лёгкий ветерок заставлял меня сжиматься от холода. Тропинка к лесу была узкой и заросшей, и нам пришлось пустить лошадей одна за другой. Какое-то время я смотрел на спину отца — на тёмно-зелёное потёртое пальто с воротником, на его поникшие плечи. Затем мой взгляд коснулся верхушек приближающихся сосен. Мы пересекли границу луга и леса, и я сразу же почувствовал множество звуков и запахов — точь в точь как в моих беспокойных снах. Покачиваясь в седле, я прикрыл глаза — где-то вдалеке слышится карканье, скрип сосен, медленно раскачивающихся на ветру, шорох в зарослях дикой малины и крапивы. И, конечно, запахи — мокрой хвои, дождя, грязи. Я почувствовал, как моё сердце забилось чаще, а в ушах пронзительно зазвенело. Через пару мгновений, когда я открыл глаза, морок спал, как будто его и не было. — С тобой всё в порядке? — гулко раздался голос отца. Он приостановил лошадь и оглядел меня, поравнявшегося с ним. — Ничего страшного. Просто я как будто… — я помедлил, подыскивая слова. — Оказался во сне наяву. Отец молча кивнул. Какое-то время мы ещё ехали молча. Моя голова прояснилась и, кажется, даже боль отступила. Я огляделся, припоминая, не на этих ли тропинках я учился когда-то ездить верхом. — Дорога здесь кончается, и скоро мы углубимся в чащу. Смотри внимательно и запоминай, — отец указал пальцем на что-то вроде красной тряпицы, привязанной к голой ветке. — Иногда это тряпки, иногда — зарубки на стволах. Их оставлял ещё мой отец, но я иногда проезжаю здесь и обновляю их — счищаю плющ, мох, обрезаю ветки. — Но зачем? — осторожно спросил я. Я чувствовал, с той самой поры, как моя нога перешагнула за порог дома, что что-то изменилось в самом воздухе, окружающем меня. Как будто для меня приоткрылась завеса, которая нужна была, чтобы оградить меня от чего-то по-настоящему ужасающего. Глаза моей матери, наполненные болью и слезами, поведение и слова отца, сам факт того, что в этом лесу, где я часто гулял ещё ребёнком и знал все тропки, сокрыто нечто непознанное, постепенно повергали моё сердце в гнетущее тревожное ожидание. Вопрос ещё какое-то время витал в воздухе. — С тех пор, как я помню себя, мой отец раз в месяц уходил из дома куда-то на целую ночь, а утром возвращался домой — мокрый и грязный, иногда — в крови. Я боялся его, он был суровым человеком, и мы почти не общались. Когда я спросил мать о том, куда отец уходит ночью, она лишь отругала меня за любопытство и строго настрого запретила когда-либо поднимать эту тему. Дети — очень любопытные создания, Томас, и я не был исключением. Постепенно лес сгущался, и нам приходилось кое-как лавировать между стволами деревьев и разросшимися кустарниками. Иногда приходилось пригибаться, чтобы проехать мимо низких сучьев и ветвей. С листьев капала дождевая вода, и очень скоро я оказался полностью промокшим. Волосы слиплись в мокрые пряди, как если бы я опустил голову в ведро с водой. — Я долгое время исподтишка наблюдал, как он уезжает ночью. Прокрадывался в коридор и глядел из окна, как свет его фонаря исчезает в лесу. У меня было множество предположений о том, зачем он ездил туда. Я думал, что он проворачивает там что-то незаконное, может быть, что там был какой-то склад с контрабандой. Меня злило, что родители считали меня слишком юным, чтобы знать все тайны нашей семьи. И однажды я решился, отправился за ним следом, пешком, в кромешной темноте, чтобы меня не заметили. Мне приходилось практически бежать, чтобы догнать лошадь отца, и скоро я выдохся и потерял его. На тот момент я уже был в глубокой чаще и без ориентира. Я запаниковал. Честное слово, сильнее, чем когда-либо в своей жизни. Лес наконец-то поредел, и я постарался выпрямиться в седле, разминая затёкшую спину. Мы выехали в небольшой заболоченный пролесок. Почва здесь с каждым шагом лошади хлюпала и проседала вниз, образовывая мутную лужицу. Среди стволов молодых сосен я заметил небольшую постройку, похожую на лесную сторожку для охотников. — Я всё плутал здесь, в лесу, казалось, что ходил по кругу. И вот, наконец, вышел сюда, к этому дому, измученный и весь в грязи. Я был готов покаяться отцу и понести заслуженное наказание, лишь бы выбраться отсюда и оказаться дома. Но я не был готов к тому, что увидел внутри. Мы спешились. Мои сапоги глубоко увязли в грязи, и я поспешно затянул поводья в узел на ветке ближайшего дерева, стараясь подолгу не стоять на одном месте. — Дверь не запирается. Но за всю мою жизнь в этот дом никто не лазил. Не так-то просто его найти, если точно не знать, куда ты направляешься. Мы остановились у порога, и я бросил тревожный взгляд в проём чуть приоткрытой входной двери. — Зачем ты мне его показываешь? Почему мы здесь? Внезапно отец с силой схватил меня за плечи и легонько тряхнул. Его тёмные глаза из-под завитков спадающих волос выглядели почти безумно. — Потому что я хочу, чтобы ты понял… Чтобы ты поверил в то, что я тебе рассказал. Я ошарашенно глядел на него, не найдя слов, чтобы ответить. Через пару мгновений он разжал пальцы, и я непроизвольно сделал шаг назад. На поляне, на первый взгляд, было тихо. Утренний туман рассеялся, оставив капельки росы на сухих жёлтых стеблях камыша. Из чащи где-то совсем рядом гулко хрустнула ветка, эхом отражаясь от стволов сосен. Я обернулся, но среди темнеющих ветвей никого не увидел. — Я заметил это место, потому что здесь была привязана лошадь отца. Она постоянно фыркала и тянула повод, как будто пыталась убежать. В домике не было света, но я знал, что отец внутри. С этими словами он шагнул на порог и с усилием толкнул вперёд разбухшую от влаги дверь. Тьма внутри рассеялась лишь у самого входа, будто сопротивляясь тусклому дневному свету. Отец снял с пояса керосиновую лампу и с тихим щелчком зажёг её. Я сделал шаг вперёд внутри хижины, и тут же остановился. Мой взгляд лихорадочно метался по тому, что выхватил желтоватый свет лампы: ветхий остов кровати без матраса, кучу тряпья и хлама, уже вовсю зарастающую плесенью и мхом, насквозь проржавевшую тяжёлую цепь и кольцо для её крепления прямо в стене. Отец прошёлся вперёд, с усилием сдвинул цепь с пола, освобождая дощатый пол. Изрытый глубокими царапинами, как будто огромный зверь когда-то был прикован здесь, а теперь исчез без следа. — Я вошёл внутрь и увидел… существо, — голос отца дрогнул, и вслед за ним мелькнул огонёк лампы. — Оно было приковано к стене. Как следует рассмотреть его я не успел, потому что оно тут же рванулось ко мне. Какие-то полметра отделяли его когти от моей глотки. Я упал и кое-как выбрался наружу, а внутри всё ходило ходуном. Мои ноги сами понесли меня обратно в чащу, мне всё казалось, что цепь не удержит его, что он вот-вот настигнет меня. Я остановился только когда выбрался из леса, едва в силах дышать, мокрый, грязный… Но, по крайней мере, живой… Он сел на корточки и провёл пальцами по следам от когтей на полу. Я глядел на них и в моей голове лихорадочно крутились мысли о том, какой зверь мог их оставить — такие яростные и глубокие. — Мать отругала и избила меня, я никогда не видел её такой отчаявшейся. А наутро вернулся отец, и мне пришлось признаться, где я был ночью… — губы отца растянулись в кривой усмешке. — Он даже не помнил, что мы виделись в лесу. Я никогда не забуду этот первобытный ужас в его глазах — он мог убить своего ребёнка… Я так надеялся, что этот кошмар остался позади, и вот, история должна повториться с моим собственным сыном… — Хочешь сказать, что он превратился в этого зверя? — я произнёс это почти шёпотом. — Да, Томас. Каждое полнолуние твой дед приезжал сюда и приковывал себя цепями, чтобы остановить то чудовище, которым он оборачивался. Он рассказал мне всё о своей болезни, о проклятии нашей семьи. Мне жаль, но я уверен, что ты тоже обратишься… — его голос вновь задрожал, и слёзы, одна за другой, заструились по его щекам. — Мне так жаль, мой мальчик… Он прижал меня к себе, так сильно, что я едва мог дышать. Липкий страх, ютившийся до сих пор где-то в моём подсознании, теперь охватил меня целиком. Я цеплялся холодными и мокрыми пальцами за плечи отца, как за спасительный круг, но с каждой секундой, что мы стояли здесь, в этой пропахшей плесенью лачуге посреди леса, я чувствовал, как моя надежда на то, что я всего лишь вижу очередной кошмар, угасает.