Нечистые

Город Оберсман пылал. Вот только не в огне, а в агонии боли и страданий. Люди на улицах кричали, бежали, пытаясь скрыться, но не было им покоя, не было спасения. Смерть, направленная жаждой мщения, везде их находила. У небольшого каменного домика, с провалившейся крышей, остановился высокий мужчина. Его тело покрывали татуировки, которые сейчас светились мягким, синим светом. Вытянув вперед руку, мужчина сжал ладонь в кулак и дом перед ним смялся, словно бумажный, повинуясь нечеловеческой силе. Уже собираясь идти дальше, мужчина услышал тихий, на грани слышимости всхлип. Он подошел к развалинам и с интересом поднял хлипкую, деревянную дверь. Наклонившись, он заглянул в образовавшуюся щель. – Что там? – раздался за его спиной тихий, хриплый голос фигуры в темно-синем плаще. – Ничего стоящего, – мужчина развернулся к собеседнику. – Оак, – голос зазвучал жестче. – Просто ребенок, Первая, – мужчина отодвинулся в сторону, открывая взору девчушку лет восьми-десяти, испугано скорчившуюся между обвалившимися стенами дома. – Ребенок, – повторила Первая. Конечно, это не было именем женщины в темно-синем плаще, скорее титулом. Так нонмортус – буквально “не мертвые” – как именовали себя дети Тьмы, называли своих старейшин в знак уважения к тому первому ребенку, который увел их всех в леса и положил начало крупной общине, существовавшей и по сей день. Спустя тысячу лет. Называть себя детьми Скверны, а также величать таким образом свою прародительницу нонмортус отказывали. Они благоговейно окрестили источник своей силы – Тьмой. – Приведи ее ближе, Оак, – произнесла Первая. – Хорошо, – мужчина с сомнением кивнул. Потом он наклонился и, ухватившись за ворот куртки, достал ребенка из-под завала. Девочка даже не попыталась сопротивляться, а лишь смиренно замерла, зажмурив глаза. – Что будем с ней делать? – уточнил Оак, поставив ребенка прямо перед Первой. – Как ты думаешь, чтобы она сделала с нами? Как бы назвала? – Но ведь это всего лишь ребенок… – тихо, недоуменно произнес мужчина. – Ребенок, – снова повторила Первая. Потом женщина сняла капюшон своего плаща. – Открой свои глаза, – прозвучало хрипло и жестко. – Открой! Девочка распахнула глаза и в ту же секунду завизжала от ужаса. Лицо первой покрывали мелкие шрамы, которые увеличивались и превращались в один большой у глазниц. У женщины отсутствовали глаза. Лишь темные провалы, которые казалось хранили кусочек той самой Скверны, что вырвалась из-под земли тысячу лет назад. Учитывая сетку глубоких, уродливых шрамов, можно легко предположить, какую чудовищную боль пережила Первая. – Уйди! – закричала вдруг девочка и попыталась вырваться из хватки Оака. – Уйди, Нечистая! Сгинь! Сгинь! Первая рассмеялась тихим, хриплым смехом. – Вот видишь, Оак, – спокойно произнесла она, – этот ребенок такой же, как остальные. Как все они, люди, – последнее слово женщина выплюнула словно самое грязное ругательство. – А значит заслуживает она того же самого – смерти. Приговор прозвучал жестко. Потом Первая резко выбросила вперед руку и ее ладонь легко, словно сквозь масло, прошла сквозь грудь девочки. Секунда, и женщина дернула руку назад. Ребенок тут же безвольной, бездыханной куклой упал на землю – В них нет ничего ценного, – спокойно произнесла Первая. Она раскрыла сжатую в кулак ладонь, на которой эфемерной светло-зеленого цвета сферой колыхалось неизвестное нечто. – Кроме разве что души, – женщина снова сжала кулак. Тут же зеленоватое свечение охватило ее ладонь, прошло выше по руке и исчезло где-то в районе плеча. – Кроме души, – повторил Оак, наблюдавший за этим. – Иди дальше, – произнесла женщина, надевая капюшон обратно. – И не сомневайся. – Хорошо, – Оак чуть кивнул. – К ночи в Оберсмане не должно остаться ни одного живого человека. После этих слов Первая развернулась и пошла дальше по улице. Со всех сторон раздавались крики, полные боли и смертельной агонии. Люди умирали. Точнее их безжалостно убивали. Ведь в них не было ничего ценного, кроме разве что… души.