Ворон

Школа для меня стала недоступной. Учителя боялись приглашать в свой класс, а дети, при одном моем присутствии, просто сходили с ума. Вернее поднимали шум их родители, а те надевали на себя шкуру убойной овцы и бегали от меня, будто бы я стану их ловить и издеваться. Ну, а те самые соучастники – двое парней, которые были там, вместе со своим бывшим дружком, стали основательно избегать меня. Думали, что я доберусь и до них, а потом пропускали школу. И когда они все-таки решились все рассказать своим родителям, поднялась нешуточная паника. Все эти разборки легли на плечи моей матери. Она как могла отбивалась от них. Но дело зашло так далеко, что ее выкинули с работы. И это все из-за убийства. Меня не могли посадить в двенадцать лет, а вот мою мать – легко. Пока шло следствие, она оставалась со мной и даже нашла временную работу. Мои беды не закончились. Теперь меня не брала к себе ни одна школа. Все директора были просто напуганы. И я ничего не мог с собой поделать. Не смог измениться. Порою, стоя у окна, я питал ненависть ко всем людям, которые проходили справа и налево. А иногда хотелось просто вскрыть себе вены. Но школа для меня все-таки нашлась – для трудных и отсталых детей. Я ходил туда несколько дней. Там точно учились зомби. Как бы я не сопротивлялся, пришлось ходить туда. Мне не оставили другого выбора. Вскоре, мать начала пить. Несколько раз я заставал ее в пьяном угаре, а на утро, как ни в чем не бывало, она снова отправлялась на грязную и унизительную новую работу. – Мам давай уедем из этого города? – предложил я. – Там нас никто не знает. Заживем по-новому. – Да-да, Илья, мы обязательно уедем, – обещала она мне каждый раз, когда наш разговор заходил о случившимся. Но однажды, когда я возвращался со школы домой, обнаружил ее бесчувственное болтающееся тело в ванной комнате. Веревочная петля сдавливала ей горло, а холодный синеющий труп медленно раскачивался от стороны в сторону. Будто на ветру. Я упал на колени и взялся за голову. Мне так хотелось кричать, выть и визжать одновременно, будто мне в спину воткнули раскаленный нож. – Зачем? Зачем?.. – повторял я, не останавливаясь. Слезы стекали по щекам. На миг мне показалось, что это кровь, и я быстро вскочил на ноги и подбежал к зеркалу. «Не кровь! – как-то быстро произнес я». Я подбежал к телефону и вызвал полицию. Они приехали быстро, а потом увели меня в комнату. Я был, как в ступоре, не мог больше ни о чем думать. Следователь моей матери не переставал спрашивать меня о чем-то, но я молчал. Думал о ней. Эта фраза: «зачем?» не выходила из моей головы, и я ее повторял и повторял. – Он что-то говорит! – заметил один из полицейских. – Только вот что? Я хотел им что-то сказать и рассказать, но не мог выговорить ни слова. Я кричал так сильно, как мог, но не слышал своих слов. Я бил себя по голове, считая, что дело в ней, а потом пробовал что-нибудь сказать, но не слышал своих слов. И тогда я опустился на колени и зарыдал. – У меня нет больше матери и отца, – произносил я слова, но никто не слышал меня, а я продолжал: – У меня нет больше голоса. У меня нет больше опоры в этой жизни. Зачем мне тогда такая жизнь? Я хочу умереть! Дайте мне умереть. Почему меня не пристрелил тот киллер? Отдайте меня ему. Пусть он это сделает. – Мальчик потерял голос, – догадался тот же самый полицейский. – Надо его доставить в больницу. И скорее, кажется это шок.