синепёрое и пухлощёкое

у меня её лицо, её имя, свитер такой же синий, никто не заметил подмены.

— flёur

у тревожности — костлявые руки, скребущие по позвоночнику и пересчитывающие рёбра. они сдирают кожу, вспарывают брюхо и освежёвывают. и всё наживую. тревожность в этот раз выбрала в качестве своей жертвы минхо, потому что джисон пропал. сначала был, был — а потом исчез. в один вечер. а, может, и в час. просто резко в тату-салоне чанбина «oddinary» стало необычайно тихо. будто вымерла целая популяция синепёрых и пухлощёких джисонов с висящей над выпирающими ключицами пентаграммой, отпугивающей злых духов. никто не гонял на доске среди кресел, сшибая посетителей. никто не крошил на пол фисташковой скорлупой, давая на какое-то новое аниме свою рецензию, о которой не просила ни одна живая(и неживая) душа. никто не прятал все тату-машинки и не получал за это от бан чана по шее. никто не смеялся до боли в животе, не кричал, не скакал, не матерился двадцать пять на восемь, не вызывал хёнджина на рэп-баттл, не пытался ходить по стенам, не вешался на всех с объятиями и не шутил анекдоты про штирлица. и от этого всем и стало не по себе. в особенности — минхо. потому что подбитому стрелой сердцу абсолютно всегда было мало шалостей от грызуноподобного мальчика с пробитой бровью и переносицей. телефон с очередным переадресованным вызовом летит в стену. экран разбивается вдребезги, как и разбухший от переживаний мозг. кто-то с горечью хлопает минхо по плечу, но легче ему от этого не становится. на запястье стародревние часы «montana» показывают полночь: прошло ровно двое суток с момента, когда семеро подростков заметили пропажу. изначально они подумали, что грызун мог заболеть и остаться дома, но железная дверь его квартиры сорок минут подряд лишь отдавала звонким гулом, не желая быть открытой. после этого они всей оравой завалились в отделение, но их заявление не приняли и отказались собрать группу для поисков, потому что с исчезновения не прошло три дня. но разве можно так долго ждать? за три дня с джисоном может произойти всё что угодно, а минхо себе этого никогда не простит. ни-ког-да. чонин сидит на полу и крутит в руках совсем новую деку с аянами рей на обратной стороне(сам нарисовал и пообещал ребятам, что подарит её джисону, если тот соизволит наконец-таки вернуться). феликс и хёнджин нервно докуривают чапман рэд у окна, надеясь разглядеть в темноте стремительно приближающуюся фигуру с вечно полупустым рюкзаком на плечах, но видят лишь загадочно подмигивающий фонарный столб, который будто знает что-то. что-то нехорошее. бан чан и чанбин обзванивают больницы и морги — слава богу, пока что безуспешно. сынмин от нервов решает помыть в салоне полы. а в голове минхо взрываются вселенные. он правда старается надеяться на лучшее, но гнетущая тишина давит тяжёлыми берцами на грудь, выбивает весь воздух из лёгких и втаптывает клетку рёбер в землю. тяжело. невыносимо тяжело. слёзы не идут только из-за неизвестности: минхо не хочет плакать заранее, тем более, если джисон ещё жив. а он не может быть не жив, правда ведь? он же всегда находил приключения на свою тощую задницу и также абсолютно всегда выбирался из передряг — с переломанными руками-ногами, с брызжущим кровью носом, с разорванными мочками ушей, но выбирался. а потом со стороны наблюдал, как его обидчики давятся собственными зубами, истекают кровью и ликвором и просят не дробить второе колено, потому что им адово больно. минхо больше не может сидеть. подрывается с кресла, хватает с вешалки свою жёлтую олимпийку. говорит всем, что скоро вернётся и вернётся обязательно с джисоном. только-только собирается взяться за дверную ручку, но та щёлкает сама. дверь открывается. на пороге оказывается синепёрый и пухлощёкий. до нитки промокший, в грязных и хлюпающих конверсах и с полупустым рюкзаком. живой. в тату-салоне «oddinary» начинается сыр-бор. джисона сгребают в охапку, раздевают и укутывают заботой и пледом. к нему под бок липнут беспокойные подростки, а чан и чанбин как чайки налетают с распросами. горячий чай дымится в беличьих руках и стекает по горлу, отогревая продрогшие внутренности. — всё в порядке, — только и повторяет он, поправляя синюю чёлку. в тату-салоне «oddinary» всё ещё необычайно тихо. всё ещё никто не горланит на всё помещение, не считает вслух каждую пролетающую муху и не кусает затёкшие подростковые шеи. придаёт этому значение только минхо: смотрит на джисона пристально, стараясь вычислить малейшие изменения. и не замечает над ключицами пентаграмму, которую грызун не снимал никогда с того самого времени, когда впервые посмотрел «сверхъестественное». не замечает и родинок на щеке. быстро моргает — те появляются, будто их отсутствие было лишь наваждением. ловит взгляд уставших глаз под опухшими веками и не понимает, усмешка ли в них или это просто блики от фонарного столба за окном. тревожность минхо всё никак не покидает. становится слабее, растворяется в сердце, оседая на сосудах, — да. но продолжает ноюще пульсировать кровью в висках. через час все выходят из салона. сытые и радостные, на ходу спящие. джисон уплетает сырный попкорн, молча наблюдая за привычными перепалками чонина и хёнджина. феликс снимает их на камеру телефона. затем они встают на скейтборды и мчат на заброшенную стройку, чтобы покормить дворняг. по дороге обсуждают предстоящие экзамены и галопирующую инфляцию в стране; делятся своими мечтами и ожиданиями от будущего. — я планирую до конца жизни пахать в «oddinary», мне это нравится, — чанбин объезжает пожарный гидрант и смотрит на сынмина, закуривающего лаки страйк прямо на ходу. — и ким так легко от меня не отделается: на выходных после учёбы будет тоже в салоне торчать, генералить. а потом, так уж и быть, позову его замуж. коробок спичек прилетает улепётывающему чанбину прямо в затылок и печально падает в лужу. — мы с феликсом в австралию смотаемся: поживём там немного с его родителями, — говорит хёнджин, переплетая свои узловатые пальцы с пальцами ли, — там обоснуемся, если получится. или года через два вернёмся. чонин лишь молчит, искоса поглядывая на чана. он самый младший, ещё совсем ребёнок, за которым все следят как за своим собственным. как стая — за несмышлёным щенком. и каждый как аксиому знает, что тот хочет всю жизнь следовать за широкой спиной их лидера, несмотря ни на что. а бан чан и не против ведь. минхо едет прямо за джисоном. смотрит ему в спину, боясь, что тот в любой момент может снова пропасть. в синюю шевелюру запутывается ночной воздух, оставляя звёзды на корнях. влажные конверсы уверенно стоят на новой доске с аянами рей. полупустой рюкзак прыгает на худощавом плече. неожиданно грызуноподобный оборачивается и машет минхо ладонью. улыбается, будто ничего не произошло. будто не он пропадал два дня, до сих пор так и не озвучив причину. но минхо счастлив, что джисон вернулся, хоть поначалу и хотелось напихать тому салфеток или заживляющих плёнок за пухлые щёки. на стройке холодно — пробирает до костей. иней покрывает траву. подростки сначала бросают хлеб в клыкастые пасти, а затем забираются на крышу недостроя, едва не переломав все конечности. разжигают костер, подкидывая в него старые тетради сынмина. садятся полукругом, рассказывают байки и тайны. передают из рук в руки полторашку яблочного сидра. джисон держит минхо за руку, задумчиво поглядывая на пламя. поглаживает тыльную сторону ладони, пересчитывает подушечками пальцев чужие костяшки. на плечах синепёрого и пухлощёкого висит цыплячья олимпийка. от сидра и пережитого стресса в глазах ли немного плывет: он вновь то видит, то не видит родинки на щеках напротив. над недостроем встаёт солнце, отбрасывая тени от ресниц на бледные лица. продрогшие щенки жмутся друг к другу, слепляются арбузной жвачкой. меж ними от рассвета прячется луна, делится на два и хочет приютить взбалмошные головы ночных бродячих детей. кто-то зевает, кто-то выливает последние капли сидра себе в рот, кто-то клюёт губами в другие губы. минхо же видит десятый сон, лёжа головой на плече джисона. а в это время, буквально в трёх метрах от них, в забытой всеми центрифуге бетономешалки застывают переломанные руки-ноги, лёгкие, позабывшие кислород, синее оперение и пентаграмма на верёвочке, отгоняющая злых духов.