Последнее желание

Громовые раскаты, разносившееся по всей округе, сгустившиеся тучи, заставившие небо почернеть, и начинающийся дождь застали одинокого путника врасплох. Пряча свой единственный и самый дорогой инструмент под плотной тканью плаща, он шёл, сам не зная куда. Нужно было найти укрытие до того, как сверкнёт первая молния и мелкий дождь превратится в ливень. Свой путь он начал ранним утром, когда солнце только поднималось: надеялся дойти до ближайшего поселения за один день. Однако преследовавшая неудача крепко вцепилась в его плечи. Ещё днём, зацепившись сапогом за валун, упал, подвернув ногу. Слава богам, его ненаглядный инструмент не зацепило. Висевшая на спине лютня лишь издала жалостливый стон, когда хозяин стёр коленки в кровь о чёртову дорогу. Нога болела, но путь пришлось продолжить, оказав себе первую возможную помощь. Это сильно замедлило и без того небыстрого пешего путешественника. Но он не смел жаловаться: за долгие годы странствий парень привык терпеть лишения. Он мог продолжить свою жизнь как аристократ. Жить так, как мечтают жить многие другие. Но птица в клетке не способна петь. Вдалеке показалось первое сияние, а за ним последовал громовой раскат. Ведущая его под руку «неудача», казалось, сжала свою железную хватку ещё сильнее. Капли стали чаще биться о землю, а дорога начинала размокать. Нужно было найти укрытие. Иначе лютня промокнет, да и он сам захворает. И снова, снова принесёт проблемы. Его передёрнуло от одной только мысли, что с ним снова придётся возиться. Кому-то другому. Тому, кому он совершенно не нужен. Даже за скромную плату. -Не может так не везти…- его голос был севшим, чуть хрипел, руки прижаты к груди, а тело начинало потряхивать. От него, главного и самого известного менестреля континента, отвернулась удача. Предательски бросила, оставив наедине со своей уродливой сестрицей. Последней, к сожалению, он явно пришёлся по душе. На глаза одинокого странника попалась тропа, отходившая от главной дороги. « Была не была», — подумал он, сворачивая на узкую петляющую тропинку. Окутавший его лес давил, словно заставлял задуматься и развернуться. Выйти на большак и не совершать глупостей. Вот только до ближайшей деревушки ещё час езды верхом, а ему на своих двоих не светит ничего хорошего. Придётся волочиться по размытой дороге с подвёрнутой лодыжкой. Ветер неприятно завывал, склоняя даже самые могучие деревья. Дождь ослеплял глаза, но когда на пути появились очертания красивого каменного здания, напоминавшего заброшенную церковь, он не подумал, что сулит ему ночь, проведённая там. Знал только, что не захворает, не промокнет до нитки он сам и его дорогая лютня. Знал, а потому ускорил шаг, заглушая боль в лодыжке мыслями о тепле и спокойном сне. Внутри оказалось удивительно тепло. Главный зал не был большим, даже наоборот, казался тесным и слишком узким и совершенно не оправдывал ожиданий барда о роскошной, позабытой людьми церкви. Помещение было разделено двумя рядами резных колонн. Каждая из них упиралась в высокий сводчатый потолок, в центре которого были изогнутые ромбы, усеянные маленькими барельефами различных фигур и линий. Стены не остались без внимания изучающего взгляда. Старая роспись потрескалась и стёрлась, оставляя лишь след былого великолепия. Искусство здесь старое, потерявшее краски и затерянное в унынии, но от того не менее манящее. Скинув свои сумки возле одной из колонн и аккуратно уложив лютню, бард, не побоявшись испачкать старый камзол, опустился на пол, достал бутылку початого вина и ломоть черствого хлеба. Оглянувшись по сторонам, он сделал небольшой глоток горячительного напитка. Летающая в воздухе пыль, освещаемая лунным светом, танцевала медленный танец в невесомости. Спокойствие и тишина, которую парень презирал, сейчас действовали одурманивающее. Словно он был там, где его ждали всю жизнь, но он снова оплошал и опоздал. Вот оно пристанище души знаменитого музыканта ¬¬¬– яркого, эксцентричного дуралея, самого спутника Белого Волка. « Если это та тишина, о которой он говорил, я готов извиниться за свой вечный трёп». Приютившее его место хотелось как-то отблагодарить. Наделить его жизнью, может даже частью себя. И чем мог отблагодарить бард храм неизвестной ему богини или бога, если не музыкой? Красивой и спокойной, без пошлости и вульгарщины, той, что требует душа, а не подвыпивший народ. Оперевшись спиной о холодный камень колонны, он коснулся струн эльфийской лютни. Пальцы пробежались по грифу, перебирая аккорды, а глаза сами закрылись, воображая перед собой совершенно иную картину. Всё вокруг казалось таким же, но совершенно другим. Теперь в одиноком храме сновали туда-сюда жрицы в красивых одеяниях, роскошные вазы с неведомыми ему цветами стояли рядом с белыми мраморными колоннами. Воображение не забыло и про стены, восстановив художественную работу. Кто-то тихо шептался за его спиной, но он не оборачивался. Продолжал играть, чувствуя себя душой, давно покинувшей тело, но нашедшей дом. Слух ласкала нежная мелодия. Он не разучивал и не создавал её, не знал последовательности аккордов. Казалось, что бард импровизирует, но играл парень уверенно, не сбиваясь, не задумываясь. Музыка разносилась в каждый угол храма, проходила сквозь закрытые двери и окна, отбивалась от стен и возвращалась к создателю. Не было в произведении слов, лишь чуткий перебор струн, создающий и укрепляющий покой его приюта. — Лютик…- послышался мужской хриплый голос. Слишком звонкий для той идиллии, что царила вокруг. Парня слегка пошатнуло, но он не собирался заканчивать играть. Упорно продолжал, не сбавляя темпа, стараясь убежать от духа человека, который преследовал его, как кошмар, даже в его собственной голове. На плечо легла тяжёлая грубая рука. Сжимая ткань лазурного дублета, мираж просил вернуться к реальности и взглянуть в её глаза. Холодные, ненавистные янтарные глаза. И он поддался в очередной раз, страшась снова увидеть забытое богами место, заброшенную веру и рассыпающийся на глазах храм. Место, в которое он не успел вернуться вовремя. — Не так уж и страшно, правда? Перед его взором предстала удивительной красоты девушка. Зелённые большие глаза в обрамлении пышных ресниц заглядывали прямо в душу. Кожа белая, словно снег, утонченные запястья и босые ноги. Её шагов не было слышно, голос лился, словно самая прекрасная музыка, кою он когда-либо слышал. — Эта мелодия великолепна, Лютик, — её руки ласково коснулись его щеки. Завороженный бард уставился на неё не в силах вымолвить и слова. Красные одеяния, уходящие в пол и расшитые золотыми нитями, издали тихий шелест, когда девушка села пред ним на колени, смотря в его ошалелые глаза. — Как… Как Вы узнали моё имя? — голос дрожал, и тело не поддавалось командам. Казалось, что где-то на затворках сознания он снова слышит грубоватый тембр старого друга. И он говорил ему уходить. Но разве может быть прекрасная жрица страшнее проливного дождя, диких животных и монстров, поджидающих его где-то там на главном тракте. Девушка звонко рассмеялась, прикрывая улыбку длинным рукавом. И теперь уже его сознания кричало, молило, лишь бы несмышленый певун уносил ноги из этого места. Голос в голове вторил ему. — Простите! Я не думал, что здесь кто-то есть, честное слово! — бард трепетал от страха, словно загнанный в угол зверёк. Подскочил, чуть не сбив даму своим напором, и, схватив сумки, было бросился наутёк, но женский голос заставил его окаменеть: — Куда же ты, Юлиан? В самый разгар грозы и дождя? — ткань снова коснулась земли, и этот звук тихого шелеста приближался к нему с каждым сделанным шагом неизвестной ему особы. — Мастеру своего дела положено заботиться о любимом инструменте и знать ему цену, — холодные руки коснулись его плеч, приобнимая в своеобразной манере. — Обернись, Юлиан. Здесь всё так, как пожелает твоя душа. Это ведь её пристанище, так? — ласковые руки развернули его тело, открывая взору оживший храм. Солнечный свет пробивался сквозь витражные окна, создавая неповторимый узор на плитке. Он снова был наполнен людьми, откуда-то доносилась живая музыка, которую ещё совсем недавно играл сам бард. Тихий шёпот служительниц и прихожан, их белые невесомые одеяния, как самый дорогой шёлк, который ему когда-либо было позволено увидеть. Здесь, в месте, из которого он секунду назад хотел сбежать, царил покой, о коем поэт мог только мечтать. Хватка на его плечах ослабла, и тихий звук босых стоп удалился, оставляя созерцать невиданную завораживающую красоту. Боковым зрением бард уловил всполохнувшиеся красные одеяние. Жрица исчезла, растворилась в воздухе. Но к ногам и рукам снова прилила кровь. Оцепенение спало, и Лютик сделал первый шаг вперёд, к высоким канделябрам и горящим свечам. Всё казалось сказкой. Словно и не было той странной полуразвалившейся церквушки, разбушевавшегося дождя. «Может я умер на том тракте? И вот. Вот моё последнее пристанище». Он улыбнулся этим мыслям. Если это так, то он совершенно не против остаться тут навсегда. Среди счастливых людей, улыбок, вечного покоя и созидательной красоты. Пусть его тело покоится на той дороге, которую ему не суждено было пройти. Жаль только, что он больше никогда его не увидит. Не сложит баллад о новых подвигах и не услышит его коронное… — Лютик, не стой столбом, — тело пронзила мелкая дрожь. Казалось, что ноги подкосило, а руки затрясло. Он зажмурился, страшась произнести это имя, страшась, что это всё глупая шутка его сошедшего с катушек мозга. — Геральт? — он боялся открыть глаза, не смел развернуться и посмотреть в его янтарные омуты. — А кто же ещё, Балаболка? И по щекам барда потекли слёзы. Он умер. Без боли, без страданий и страха. Всё это обошло его. Судьба просто привела его под руку туда, где ему так хотелось оказаться. — Я умер? Скажи мне честно. — Что за глупости, Лютик? — его щёк коснулись мозолистые ладони, стирая с бледного лица дорожки слёз. Лютик умер. Может не там, на тракте, а здесь и сейчас. В тот самый момент, когда почувствовал желанные губы на своих. Он вцепился руками в его шею, царапая, не желая отпускать то, до чего смог дорваться только после своей кончины. Если бы он только знал, что нужно сделать, чтобы ощутить его тепло, заботу, крепкие руки, сжимающие его тело и оберегающие от любой опасности, он бы сорвался с первого же встречного обрыва, предложил свою шею любому вампиру и не убежал от разъярённых братьев и отцов. Всё это казалось безумным мороком, но Лютик так хотел в это верить. Слёзы ударили из глаз с новой силой. Губы стали солёными, поцелуй приобрёл новый вкус, а воздуха критически не хватало. Ноги и руки стали ватными, в который раз за день, но его поддерживал Геральт, не давая упасть. В животе скрутилась тёплая истома. Поцелуй разорвался, и бард уже без страха открыл глаза. Чего бояться, когда всё плохое осталось позади? Взглядом он встретился с янтарём, с самым красивым камнем на свете, его музой и предназначением, которое он сам для себя определил. Ведьмачьи глаза смотрели с таким теплом и тревогой, которых юный музыкант никогда не видел за долгие годы странствий. Больше не было того холода, не было отвратительных слов, преследовавших его долгие месяцы после той охоты на дракона. Все воспоминания о плохом растворялись. — Всё хорошо, — губы Геральта тронула улыбка. И это было самое прекрасное, что Лютику когда-либо доводилось видеть. Верить своим глазам он не мог, ему хотелось касаться, ощущать всё кончиками своих пальцев. Он был словно слепец. Поцелуи прерывались лишь на секунды, они дышали и снова не могли оторваться друг от друга. — Нам стоит занять выделенную комнату, — тихо, в самые губы, прорычал Ведьмак. — Осмотрись, здесь полно народу. И Лютик осмотрелся. Все продолжали ходить, увлечённые своими делами. «Но ведь нас не могли не заметить?». Всё казалось до одури странным. Люди не могли просто игнорировать двух мужчин в таких отношениях. Не видывал он ещё мест, где мужеложство было столь обыденной вещью, и даже во снах он себе подобного представить не мог. « Беги!» Леденящий своей злостью и раздраженностью голос, к которому он так привык, в котором научился находить крупицы заботы, снова прогремел в его голове. — Геральт…- вопрос, который вертелся на языке, был до одури странным, но таким правильным.- Как я умер? На лице ведьмака проскользнуло раздражение. На секунду в глаза вернулся привычный для барда холод. — Ты не умирал, Лютик. Вот и ответ. Глупая Балаболка. Снова повелся, его снова провели. И, кажется, на этот раз ему грозит настоящий конец. Жаль, он наверняка не будет столь прекрасным, как этот мираж. — Прекращай. Я всё понял, — Лютик опустил глаза в пол, не желая видеть, как растворяется образ Геральта. Иллюзия начала спадать, превращаясь в золотистую пыль и растворяясь в воздухе. — Я не сомневалась. Смышленый малый, — красная ткань упала на пол, растекаясь по пыльной плитке. Теперь у него была возможность рассмотреть её поближе. Без оцепенения и дурманящей голову иллюзии. Под расшитой нитями накидкой было простое чёрное платье, тело её опоясывали тонкие красные верёвки, а чёрные волосы, скатываясь с плеч, длинной доходили до самых бёдер. На шее висел совсем маленький кувшин, примотанный к женскому телу такими же нитями. Совсем крохотный, меньше ладони. Красная пробка с каким-то странным, неведомым ему знаком. По основанию сосуда тоже были разбросаны мелкие рисунки, схожие с теми, что рисовали чародеи в своих книгах. — Догадался наконец? — Лютик лишь покачал головой. Он знал о существовании джиннов, но не думал, что они могут быть видимыми. Сболтнуть лишнего совсем не хотелось. Девушка снова рассмеялась, теперь не скрывая этого. — И впрямь. Недурно ведьмак обучил свою певчую пташку. Споёшь для меня, Лютик? Ещё разок? Так, как пел после вашего расставания, — её губы тронула еле заметная улыбка. Она знала, как задеть за живое. И выбрала для этого самую глубокую рану, не успевшую затянуться даже на четверть. — Ты можешь читать мои мысли? — вопрос был таким глупым, но ему было важно понять, сколько всего известно существу, стоящему перед ним. — Конечно. Иначе как, — ласковые пальцы коснулись подбородка Лютика, поднимая его голову наверх и царапая кожу.- Твой ведьмак оставил тебе этот шрам? — рука соскользнула вниз, аккуратно оглаживая тонкую линию на шее барда. Он поёжился, надеясь исчезнуть с лица земли прямо в эту секунду. Но нет, не смог. Продолжал стоять напротив магического существа, о котором ходили миллионы легенд. В темноте старого здание, среди разрушенных колонн и пыли, освещаемого лишь слабым отблеском луны. И сейчас он чувствовал себя, словно в объятиях Геральта. Не было страха, ужаса, желания убежать. Казалось, что зелёные глаза напротив готовы принять и понять его боль. Готовы поделиться своей. — Зачем тебе это? Моя музыка, мои чувства и мысли? — Развлечь себя. Нарушить тишину, не прекращавшуюся столетиями. Знаешь ли ты, кто мы такие на самом деле? — Лютик лишь удручённо покачал головой. Он знал, что джинн способен выполнить три любых желания, знал, что они могущественны, но ничего более. — Негоже писать баллады о том, в чём не разбираешься, — Лютик хотел оправдаться, воскликнуть что-то в протест её упрёку, но не успел. Девушка опустилась на пол, завлекая за собой барда. Они сидели друг перед другом, в самом центре разрушенного храма, среди колонн, пыли и проскальзывающего между ними луча лунного света. — Люди привыкли считать себя сильнейшими мира сего, наивно предполагая, что их разумность единственная и неповторимая на свете. И всех непохожих они принять не способны, — Лютик грустно улыбнулся. Он прочувствовал это в своих путешествиях. Когда наблюдал, как жители оскорбляют ведьмака за глаза. «Чудовище!», « Мутант!», «Ведьмачье отродье!» кричали вслед Белому Волку каждый раз, как только он появлялся на площади. И неважно сколько монстров он убил, не получив за это и гроша, сколько увечий получил и как рисковал своей жизнью ради них. — Да, Лютик. Его они тоже считают неразумным монстром, — бард поёжился. Он ненавидел, когда Геральта так называли. Несмотря на произошедшее в горах, на грубость и жестокость, испытанную на самом себе. Он не хотел этого слышать.- Вот только знают ли все те люди, что гребут всё нечеловеческое под одну гребёнку, что охотник за чудовищами был обычным юнцом, которому не посчастливилось стать ведьмаком? Ведомо ли им, что Брукса способна любить. По-настоящему, так, как они давно разучились. И в нас они видят лишь древние колбы, дарующие им славу, монеты и вечную жизнь. Люди неуважительны, не знакомы с равновесием и беззаботны. Потому за всё время мы прослыли разрушительными и хитрыми созданиями. Лютик кивнул, не зная, что добавить, чем разбавить повисшую тишину. — Сыграй мне, бард. Я поделилась тем, что давно лежит на сердце, теперь твоя очередь. И Лютик не смог возразить. Этот обмен был равносильным и ценным для каждой из сторон. Потому он играл. Забываясь, страшась вернуться в те дни, когда впервые встретил чародейку с фиолетовыми глазами, когда его прогнали, обвинив во всех грехах света. Играл чувственно, так, как умел, пропуская через себя вновь всё то, что пережил когда-то, не отрывая глаз от зелёных омутов, не напоминавших ему ни о чём. — Прекрасно, — тихо сказала она. Прошло больше часа с того момента, как лютня издала первый аккорд, и теперь храм снова оказался в тишине. — Я знаю, о чём ты хочешь попросить, Лютик. Но вспомни о равновесии. И о том, что тебе придётся отдать. Бард легко провёл ладонью по струнам, и, даже не задумываясь, сказал: — Да. Я знаю, и я готов подписаться на всё, если ты дашь мне этот призрачный шанс. Он знал, что попросит об этом, ещё до того, как начал играть. Всё, о чём он мог молить небеса, это о её согласии. — Каковы были желания Геральта? — Лютик поморщился, не желая даже вспоминать о них. — Первое — благословенная тишина, — он, незаметно для себя самого, коснулся шрама на своей шее. — Второе — никогда не расставаться с чародейкой. Может оно звучало по-другому, но он точно привязал её к себе. — Я ошибалась, когда говорила себе, что не встречу человека способного любить, — прошептала на грани слышимости джинн. Девушка улыбнулась и потянула руки к кувшину на своей груди. Достав маленькую пробку из кувшина, она вложила её в руки музыканта. — У тебя есть три желания. Будь осторожен, бард. И он был осторожен. — Оживи это место, если сможешь. Я бы хотел вернуться сюда когда-нибудь. Рябь поплыла пред глазами, и вот, в который раз, он оказался в своей иллюзии. Только теперь она была настоящей. — Спасибо, это место для меня дорого. — Я понимаю. Зелёные глаза смотрели с благодарностью. — А теперь, — Лютик вслушался в треск горящих фитильков. — Сделай так, чтобы когда я вложил в руки Геральта эту печать, я отдал ему своё последнее желание. — Ты молодец, Лютик, — она пригладила его волосы, как мать, заправляя отросшую прядь за ухо.- Умелый ход. Лютик улыбнулся, надеясь на то, что её слова были правдой. — Хорошо, — он боялся задать этот вопрос, но без него никак.- Если я скажу, что хочу чего-то, это же не исполнится? — Нет, конечно нет. Хорошо. Значит, он может продолжать петь, трепаться без устали и хотеть что только пожелает. И это не грозит ему потерей самого ценного, того, что он сейчас держит в своих руках. — В путь? — спросила она. — В путь.