Being Better / Стать лучше

      — Назовите ваше имя.       Гермиона наклонилась вперёд.       — Гермиона Джин Грейнджер.       — Какие у вас отношения с обвиняемым — Драко Малфоем?       — Он был моим однокурсником, — ответила она. — И он спас мою жизнь и жизни моих друзей во время войны.       Они засыпали её вопросами; она позволила себе лишь пару раз взглянуть на Драко — бледного, с тёмными кругами под глазами. У этого было объяснение. Азкабан вряд ли был тем местом, к которому он привык. Хотя она должна была признать, основываясь на том, что видела в Малфой-Мэноре в прошлом году, когда Пожиратели смерти основали там штаб-квартиру, возможно, одиночное заключение в Азкабане было лучшим вариантом, и, если суд примет сторону Драко — временным.       Она удивилась, получив письмо с требованием выступить на суде перед Визенгамотом по его просьбе. Должно быть, он был в отчаянии: он не мог призвать своих друзей в качестве свидетелей, поскольку многих из них постигла та же участь, если они вообще были еще живы.       — Как бы вы описали свои отношения с обвиняемым в школе?       — Они были сложными. Мы открыто ненавидели друг друга.       — Почему?       — Он был чистокровным фанатиком и следил за тем, чтобы мне постоянно напоминали о моём статусе крови. Я могла бы предположить, что он был крайне неуверен в себе, потому что я постоянно обходила его по всем предметам, но у меня нет тому доказательств. Просто предположение.       — Вы говорите, что обвиняемый…       — Не могли бы вы перестать называть его так? — попросила Гермиона. — У него есть имя.       Повисла пауза, и она почувствовала на себе взгляд Драко.       — Обвиняемый, — продолжил тот, но Гермиона прикусила язык. — Он спас жизнь вам и вашим друзьям. Не могли бы вы рассказать об этом подробнее?       Прошло некоторое время с тех пор, как война завершилась. Она уже закончила седьмой курс и сдала ЖАБА. Она слышала, что Драко заканчивал своё обучение в Азкабане. Гермиона двигалась дальше, отсылая сов на собеседования, когда пришла повестка. Она не была в восторге от того, что с тех пор её разум отказывался переставать думать о нём.       Она видела, даже если никто другой не видел, даже если оно исчезло в мгновение ока, этот пугающий осколок, похожий на битое стекло, когда она лежала на полу поместья с Беллатрисой, клеймящей её руку, и единственное, что немного облегчило боль, — это мысль, что он солгал. Он солгал, сказав, что не уверен, был ли это Гарри, чем выиграл им время. В войне было мало хорошего, но в тот момент, когда его серые глаза посмотрели на неё, это было похоже на тёплые капли дождя, приносящие спасение, возможность снова дышать после пребывания под водой, и на мгновение она забыла о холодных ночах в лесу с крестражем и морозом, кусающими её за обветренные щеки, то, как Рон оставил рану в её груди, которая не заживала даже после его возвращения, и она знала, что её чувства к нему пропали, когда он оставил их с Гарри.       Когда она закончила говорить, желание посмотреть на него было сильным, потому что она ощущала на себе его взгляд, и это волновало её. Она хотела знать, осталась ли ненависть в его глазах или время, проведённое в Азкабане, полностью лишило их света. Она хотела знать, что происходило в его голове.       Она посмотрела. Это было ошибкой.       В них не было ни ненависти, ни острой враждебности, как раньше. В этих глазах всё ещё горела искра, которую ещё не погасило заточение. Он смотрел на неё с любопытством, как будто чем больше он наблюдал за ней, тем больше понимал её, как будто она была загадкой, которую можно было бы разгадать, если бы он смотрел достаточно пристально.       — Мисс Грейнджер?       — Простите, — выпалила она, переключившись на судью. — Что вы сказали?       — Как вы думаете, обвиняемый может быть реабилитирован?       — Я не думаю, что это подходящее слово. Он не военный преступник. Он просто человек, который делал то, что ему говорили, и да, я понимаю, что это было неправильным решением. Я понимаю его. Вероятно, даже лучше, чем остальные. Я понимаю, что зло гнездится в тени, когда люди боятся совершать смелые и правильные поступки. — Она говорила медленно, обдумывая каждое слово. — Но я также понимаю, что он был ребёнком, которого всю жизнь натаскивали ненавидеть людей, непохожих на него. Я не особо хочу стоять здесь и сочинять поэмы о парне, годами делавшего мою жизнь несчастной и принявшего много ужасных решений, которые в конце концов оказались для многих разрушительными. Но я также призываю вас подумать о том, о чём вы думали в одиннадцать, двенадцать, пятнадцать или шестнадцать лет, и кем вы являетесь сейчас. Если мы не способны расти, становиться менее невежественными и нетерпимыми, если мы не способны стать лучше, для чего тогда всё это? Я должна проснуться и принять решение поверить, что люди могут быть лучше, чем те, кем их учили быть, или, извините за выражение, это чертовски печально — сражаться на войне и бесчисленное количество раз чуть ли не погибать без надежды на то, что мы можем стать лучше.       На мгновение воцарилась тишина, если не считать шороха мантий, когда люди ёрзали на своих местах.       — Вы считаете, обвиняемый может стать лучше?       — Думаю, Драко в силах стать лучше, — ответила она. — Пожалуйста, поймите меня правильно, как я и сказала, он был стопроцентным задирой в школе, настоящей занозой в моей… дело в том, что мы не были друзьями и, скорее всего, никогда ими не станем. Но я не буду сидеть здесь и притворяться, что не считаю его умным, что я не думаю, что он мог бы делать невероятные вещи для волшебного мира, если бы у него была правильная мотивация и стремление. У него такое мышление, что он мог бы изменить мир к лучшему, если бы захотел. И опять же, я говорю это как человек, которому он не нравится. Вы можете презирать кого-то и всё же признавать, что у него есть потенциал. Я думаю, было бы настоящей трагедией, если бы его потенциал потратился впустую, потому что он делал выбор из-за страха и преданности семье, в то время когда он мог действительно заниматься важными вещами.       Снова воцарилась тишина, и она посмотрела на него. Его брови сошлись вместе на переносице, на его лице появилось выражение смущённой заинтересованности.       Она не собиралась лгать. Да, конечно, он ей не нравился, но она также не хотела быть той, кто обречёт его на поцелуй дементора. Она хотела верить, что, несмотря ни на что, люди всё ещё могут быть хорошими, если захотят.       Когда они отпустили её, она перехватила его взгляд. Он кивнул, и это было похоже на дружелюбие, которого он раньше ей никогда не выказывал.       После короткого совещания они вернулись с единогласным решением. Драко Малфоя освободили.

***

      В тот день, когда у неё было собеседование в Министерстве, она вернулась домой и увидела сову, стучащую клювом в окно. Она впустила её. Живоглот попытался поймать её, но сова оказалась проворнее, выхватила крекер из протянутой руки Гермионы и вылетела в окно, не дождавшись ответа. Это было обидно, но, возможно, ей сказали, что ответ не нужен. Возможно, Министерство могло возненавидеть её и отправить отказ, как только она покинула офис. Сова должна была быть довольно быстрой, чтобы опередить её.       Два слова и инициалы:

Спасибо тебе — ДМ

      Гермиона некоторое время смотрела на письмо, прежде чем отложить его. Она вообще не ожидала какой бы то ни было благодарности от Драко. Он никогда не был тем, кто благодарил кого-то за что-то.

***

      Её первый день на работе превратился в ком взвинченных нервов. Ей казалось смешным, что она прошла через множество жизненных испытаний, и всё же первому рабочему дню удалось завязать её желудок узлом. Они показали ей кабинет, и она устроилась, задаваясь вопросом, есть ли заклинание, которое она могла бы использовать, чтобы сохранить растения живыми, чтобы украсить пространство. Она присутствовала на совещании департамента, посвящённом тому, что делать с популяцией домашних эльфов, у которых теперь нет… работодателей (Гермиона отказывалась называть их хозяевами) или домов, где много чистокровных и их семьи мертвы или заключены в тюрьму. После войны прошло много времени, но из-за нехватки кадров в департаменте мало что сделали. Ходили разговоры, чтобы забрать эльфов из Министерства, но всё-таки решили, что это беседы для высших чинов департамента, когда Гермиона внесла предложения о предоставлении психотерапии домашним эльфам, чтобы помочь им понять, что они заслуживают свободы.       К тому времени, как она вернулась домой, её голова была заполнена министерской тарабарщиной вроде «давайте устроим волшебный штурм» и «нам нужно аппарировать туда-то».       На письме стояла та же печать, что и раньше, но на этот раз письмо оказалось длиннее:

Поздравляю с принятием на работу. Если не против, я бы хотел поговорить за кофе. Ты многое сказала на суде; мне тоже есть что сказать. Дай мне знать, если тебя заинтересовало моё предложение. / ДМ

      Она знала, что это, скорее всего, ужасная идея, но всё равно согласилась.

***

      Когда они встретились за кофе, извинения слетели с его языка, как будто он ждал вечность, чтобы выпустить их. Он извинился за всё, начиная с того, как он относился к ней, и заканчивая тем фактом, что они пьют только кофе, а не едят изысканные блюда, потому что деньги Малфоев пошли на разруху войны, хоть он и сказал, что всё это было уместно. Они сидели и пили кофе, а за окном падал снег, и она заметила, что он взял чёрный кофе, и когда она что-то сказала, он немного грустно рассмеялся и заметил, что, по его мнению, он не заслуживает сахар, который она добавила в свою чашку.       Тогда она накрыла его руку своей, хотя и не поняла зачем. Та оказалась мягкой и тёплой, из-за чего что-то сжалось глубоко в её животе. Что-то притягательное было в мужчине с красивыми руками, в мужчине, который знал, как ухаживать за собой.       — Ты не заслуживаешь того, чтобы постоянно себя наказывать, — сказала она ему.       — Я подразумевал не это. — Он скептически посмотрел на неё.       — Именно это, — указала Гермиона. — Я не собираюсь оправдываться за то, что ты сделал, и я думаю, ты знаешь меня достаточно хорошо, чтобы не ждать этого. Но ты не тот, кем был раньше. Хочешь стать лучше, снова почувствовать себя хорошо? Это «хорошо» наступит не из-за хандры или позволения себе томиться в страданиях. Оно придёт с упорным трудом. Ты на самом деле лучше, Драко. Вопрос только в том, хочешь ли ты работать над собой. У тебя есть второй шанс. Кем ты теперь собираешься стать?       Он добавил сахар в чашку, поднес её к губам и тихо вздохнул, когда её края коснулись их:       — Знаешь, Грейнджер, меня всегда беспокоило, какая ты чертовски умная. Теперь я думаю, что жизнь и всё было бы совсем по-другому, не будь ты такой.

***

      Она не слышала о нём почти шесть месяцев после их последней встречи. Она решила, что, несмотря на его вежливость, она каким-то образом оскорбила его своей откровенностью. Но однажды, когда в её окно влетела сова медового цвета, он написал ей, что только что устроился практикантом в больницу Святого Мунго, чтобы стать целителем.       Его подпись была коряво нацарапана внизу, возможно, писал второпях, спеша на занятия, а само письмо состояло всего из двух слов:

Становлюсь лучше. ДМ

      Когда он прошёл программу обучения, его имя появилось в Пророке. Она написала ему, чтобы узнать, не хочет ли он это отметить, и тот вежливо отказался, ответив: «Занят работой».       Она узнала от Гарри, что Драко подал заявку на медицинскую лицензию в Министерство. Это была секретная информация; он даже не сказал Рону и с суровым взглядом заявил Гермионе:       — И я был бы признателен, если бы ты тоже никому об этом не говорила.       Гермиона изводила Гарри вопросами. Чего может хотеть Драко с такой лицензией? Она хотела верить в лучшее в нём, в то, что он действительно хотел стать лучше, но те старые школьные сомнения всё ещё сидели в глубине её сознания. Гарри не говорил, поясняя это тем, что не может сказать, что его уволят, если Министерство узнает, что он вообще что-то сказал.       Она лежала без сна и удивлялась. Что он делал? Время от времени он отвечал на её сов, его почерк становился всё более неистовым, но она никогда не осмеливалась спросить, опасаясь, что Гарри потеряет работу.

***

      Гермиона заплакала, когда это попало в газеты. Её громкие рыдания напугали Живоглота. Она была права. Права в том, что он мог чего-то добиться, оставить позади ужасы своей фамилии и ненависть, с которой он родился. Он был способен на гениальность и доброту.       Она с гордостью поместила первую страницу Ежедневного пророка в рамку. Каждое утро она просыпалась, завтракала, водила пальцами по жирному шрифту на бумаге и улыбалась, когда портрет Драко улыбался ей. Она перечитывала этот заголовок снова и снова, пока он не всплывал у неё в голове, в ду́ше или в момент вырывания сорняков в саду:

ВЕЛИКОЛЕПНОЕ ОТКРЫТИЕ ДРАКО МАЛФОЯ: ЦЕЛИТЕЛЬ УСТРАНИЛ ДОЛГОСРОЧНЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ ПРОКЛЯТИЯ КРУЦИАТУС, АВРОРЫ ФРЭНК И ЭЛИС ЛОНГБОТТОМЫ ВЫЗДОРОВЕЛИ И ВОССОЕДИНИЛИСЬ С СЫНОМ — ГЕРОЕМ ВОЙНЫ!

      Невилл пришёл к ней несколько недель спустя с лёгкостью в глазах, которую Гермиона никогда не видела.       — Моя мама ужасная певица, — сказал Невилл, когда они пили чай, смеясь и плача. — Невероятно, да, Гермиона? Ты даже представить себе не можешь, что я чувствую. Никогда не думал, что из всех людей это окажется Малфой. Знаешь, он спрашивал меня о тебе. Между вами двумя что-то происходит?       Но Гермиона сменила тему.       — Расскажи мне о своем отце.       — Он отлично готовит пастуший пирог, — ответил Невилл. — Намного лучше бабушкиной стряпни.

***

      Она слишком долго ждала, чтобы связаться с ним. Она знала это. Прошло несколько месяцев с тех пор, как Лонгботтомы исцелились, но она не могла совладать со своими мыслями о них и о том, что сделал Драко.       Работа разочаровывала. Она уже опубликовала статью об освобождении домашних эльфов, но ни её коллеги, ни глава департамента, казалось, не проявили особого интереса. Она часто предлагала им заставить чистокровные семьи отказаться от своих домашних эльфов, но от неё отмахивались и говорили, что решат этот вопрос. У неё возникло чёткое ощущение, что многие в департаменте очень мало заботились об освобождении домашних эльфов, как будто они хотели, чтобы их считали ниже волшебников. Каждый раз, когда она настаивала, её отталкивали всё дальше и дальше, говорили, что законопроект уже разрабатывается за закрытыми дверями на собраниях, на которые её никогда не приглашали.       — Ты будешь рада, — сказал однажды её босс Леонард. — Они решили, что собираются постепенно изъять всех домашних эльфов из семей, где те жили сотни лет. Полный конец традиции и позор для волшебного мира. Кто будет стирать мои носки, если не домовики? Но даже несмотря на это, я думаю, ты будешь счастлива.       Гермиона и правда обрадовалась, и это было именно то счастье, которое сильно впечатлило её и вынудило написать Драко, когда она вернулась домой.

***

      Они сели за тот столик, что и тогда, и она сразу же выпалила:       — Я хочу знать все детали исцеления. Что это было? В чем загвоздка?       — Диттани , — ответил Драко. — Я начал думать о её целебных свойствах, о том, как она может сращивать раны новой тканью так, будто её и не было, и задался вопросом, что именно в ней способно на такое, и можно ли это применить на психологическом уровне, чтобы разум восстанавливал пострадавших от травм.       — Наверное, ты потратил на это очень много времени, — заметила она. — Я никогда даже не рассматривала возможность воспроизведения каких-либо свойств диттани. Хотя понятно, почему это сработало.       — Это заняло много времени, — согласился он. — Я не хотел показаться грубым, когда отклонил все твои приглашения на кофе. Я просто знал, что, когда снова увижу тебя, мне захочется сделать что-нибудь, о чём стоит поговорить. Мне жаль, что я держал тебя в неведении, но я думал, что разочаровал бы тебя, если бы не добился успеха.       Её рот слегка приоткрылся.       — Ты не должен передо мной извиняться за это. Ты сделал что-то значительное и не должен просить за это прощение. А теперь расскажи мне, что ты сделал с диттани.       — Я должен был догадаться, — сказал Драко и засмеялся. — Что ты захочешь узнать о магии, стоящей за всем этим. Твой мозг всегда работает, даже когда ты отдыхаешь.       Гермиона прочистила горло.       — Буду честна, я должна сосредоточиться на магии, а не на том, как… как то, что ты сделал, трогает меня. Я не очень люблю плакать на публике.       — Ну, если бы я знал, что это заставит тебя плакать, я бы этого не делал, — криво усмехнулся Драко. — Надеюсь, я пролил достаточно твоих слёз, чтобы хватило на всю жизнь.       — Это невероятно, — сказала Гермиона. — Такой магический уровень, и… ты не можешь себе представить, что это значит для Невилла.       — Думаю, что могу, — ответил Драко. — Лонгботтом часто приглашал меня выпить. Он капельку плачет из-за огневиски. Но я полагаю, что на его месте я бы тоже плакал. Чувствую себя полной задницей из-за того, как ужасно я обращался с ним в школе. Он на самом деле забавный парень.       — Я думала, что задела твои чувства, — заявила Гермиона. — Считала, что разозлила тебя в тот раз, когда мы пошли пить кофе.       Драко покачал головой.       — Нет. Ты заставила меня задуматься. Ты заставила меня по-настоящему задуматься о твоих словах. Было бы легко пить целыми днями и пытаться забыть, что я делал в прошлом, за что была ответственна моя семья. Но ты смотришь на это с другого угла. Искупление возможно, если ты готов сделать всё от тебя зависящее, чтобы заслужить его.       Она всегда знала, что он может стать достойным человеком, если постарается, что он может использовать свое остроумие во благо, если у него будет правильными направление и мотивация. Она наблюдала за ним — свет отбрасывал на него чуть ли не ангельское сияние, от которого ей стало слишком жарко, и она покрылась мурашками.       — Я должен был попытаться, — произнёс Драко. — Должен был попытаться всё исправить.       Всё было так, словно она увидела его в первый раз. Прошлое никуда не делось, но теперь она видела в нём того, кем он хотел быть — не задиристого школьника с проблемами, которые он перекладывал на других людей, чтобы чувствовать себя увереннее, а человека, которому нужно было доказать, что он заслуживает второго шанса.       — Я не хотел, чтобы ты жалела, — тихо заметил Драко спустя некоторое время.       — Жалела о чём? — Гермиона склонила голову набок.       — Свидетельствуя за меня на суде.       — Я бы и не стала. — Гермиона подняла брови.       — Хотя не стоило.       — И тебе не нужно было притворяться, что ты не узнал Гарри. Я думаю, между нами достаточно того, чего мы не должны были делать. Вероятно, нам следует похоронить всё плохое.       Воздух просеялся между ними, потрескивающий электрический ток пробежал по её позвоночнику, и при мысли об этом Гермионе захотелось рассмеяться. Она была уверена, что если бы она даже упомянула о мысли об искре, пробежавшей между ними, это бы очень сильно его смутило.       Он провёл пальцами по столу, опустив глаза. Наконец, он поднял голову с вопросительным выражением в глазах.       — Как ты поняла, что я знал, что это был Поттер?       Гермиона рассмеялась.       — Драко, ты был тем ещё занудой в школе, но я никогда не считала тебя глупым. Единственная причина, по которой мы выбрались оттуда живыми, так это потому, что ты не сказал правду. Ты дал нам время. Не знаю, понимаешь ли ты, какой эффект домино ты бы произвёл, если бы просто отрёкся от нас. Волан-де-Морт вознаградил бы тебя. Ты, наверное, смог бы благодаря этому подняться в его рядах. Мы бы не победили, если бы он нашел нас тогда. Мы уничтожили не все крестражи.       Драко на мгновение задумался.       — Что такое эффект домино?       — Игра такая, — ответила Гермиона. — О, точно, ты такой волшебник.

***

Ты научишь меня? / ДМ

      Письмо пришло на следующее утро, и Гермиона поспешила ответить, собираясь на работу, спросив его, что, чёрт возьми, Драко имел ввиду.

Этой игре — домингос. / ДМ

      «Домино, — написала она в ответ. — Если ты хочешь… Но думаю, тебе она быстро наскучит».

Грейнджер, я сомневаюсь, что с тобой мне может что-то наскучить. / ДМ

      Она была благодарна ему, что он не сказал ей этого в лицо, что это была всего лишь переписка, поэтому он не мог видеть, как сказанное заставило её лицо сильно покраснеть.

***

      Как оказалось, он не очень хорошо играл в домино. Она подсказывала ему снова и снова. Они играли каждый вечер в течение месяца, и он стал частым гостем в её квартире. Живоглот любил устраиваться на коленях у Драко, а тот растерянно чесал пушистика за ушами — они вдвоем составили восхитительную пару. Драко знал, как пользоваться её холодильником. На третью неделю его посещений после работы он принес ей вафли, которые она всегда покупала в маггловском супермаркете.       — У тебя почти еда кончилась, — сказал он.       — И ради этого тебе пришлось побывать в маггловском Лондоне? — спросила она.       Он кивнул.       — Деньги, которыми они пользуются, довольно странные.       — Почему ты это сделал?       — Ты говорила, что они твои любимые, — ответил он. — Тебя не было. В этом нет ничего особенного.       Но это было так. Она не помнила, чтобы вообще что-то подобное говорила. Она сменила тему.       — Ты можешь разложить костяшки? — спросила она. — Нам лучше продолжить тем, что я снова надеру тебе задницу.       — Предположу, что гриффиндорцы должны быть скромными? — слукавил Драко.       — Нет, ты имеешь ввиду пуффендуйцев.       — Тогда, возможно, мне лучше заглянуть в гостиную Пуффендуя».       — Как будто они тебя впустят. — Гермиона захихикала.       — И что это значит? — У Драко отвисла челюсть.       — О, ты забыл, когда ты…       — Если ты собираешься напомнить тот случай, когда я превратил всех первокурсников Пуффендуя в гигантские тыквы и катал их по окрестностям со своими друзьями, я бы предпочел, чтобы ты этого не делала.       Гермиона рассмеялась.       — То действительно было нечто.       — К сожалению, да. — Драко вздохнул.       — Ладно, — уступила Гермиона. — Я перестану дразнить тебя, если ты сможешь победить меня в этой игре.       Он на мгновение замолчал, а затем сказал:       — Может быть, мне нравится, когда ты дразнишь меня, Грейнджер.       Гермиона поставила костяшку и прочистила горло.       — Твой ход.       Тема разговора сменилась, но бабочки, которые проникли вглубь её живота, остались там даже после его ухода.

***

      — Ну почему у меня так плохо выходит? — спросил он на пятой неделе игры в домино. — Почему бы просто не воспользоваться магией?       — Такое чувство, будто ты забываешь, что это маггловская игра, и что магглам ближе технология, а не трансфигурация.       — Технология?       — Очень долго объяснять. Ты собираешься играть или пропустишь свой ход?       — Я довольно плох в этом, — отмахнулся Драко.       — Это правда, — согласилась Гермиона. — Ты действительно плох.       — Ты должна была сказать, что это не так!       — Драко, я бы никогда не солгала тебе.       Это искреннее признание вырвалось из её груди с лёгкой хрипотцой, слишком серьезное и сладкое, с привкусом сливочного пива, которое прилипло к её губам, и она облизнула их, притянув его взгляд к своему рту.       На мгновение она перестала дышать. Она подозревала, что он тоже. Всё было почти так, как если бы момент был настолько хрупким, что одно неверное слово или один слишком громкий вздох полностью разрушили бы его и разбудили бы её от какого-то сна, потому что ей все еще казалось странным, что мальчик, которого она так долго ненавидела, превратился в мужчину, к которому она испытывала довольно смешанные чувства, о котором она позволяла себе думать, когда ложилась спать, и которого, как она знала, никто из тех, кого она любила, не одобрил бы.       Его взгляд всё ещё был прикован к её губам, когда он заговорил вновь приглушённым голосом.       — Я лгал тебе много раз, Грейнджер.       — Ты можешь звать меня Гермионой, — произнесла она, и её желудок сжался от мысли, что всё это могло быть какой-то его уловкой. — Знаешь, я зову тебя Драко.       Он рассмеялся.       — Я не могу тебя так называть.       — Почему ты не можешь меня так называть?       Его пылающий взгляд пригвоздил её к стулу.       — Я полагаю, что все это на самом деле одно и то же — почему я не могу называть тебя по имени, и как я лгал тебе. Думаю, что это всегда сводится к этому. Если честно, не знаю, хочу ли я быть честен в этом, Грейнджер.       Её желудок завязался узлом — ей захотелось перегнуться через стол и убрать прядь волос, упавшую ему на лоб, с его глаз, и почувствовать гладкость его кожи под своей ладонью.       — Я лгал тебе, когда мы были в Хогвартсе, — продолжил Драко. — Я делал это так часто, что начал верить в то, что говорил. Я поносил твоё происхождение, твою внешность, твой интеллект, твоих друзей, хотя, думаю, ты знаешь, что мы с Уизли никогда не станем лучшими друзьями.       — Нет, думаю, я бы попросила авроров проверить тебя, если бы ты присоединился к компании Рона.       Он не улыбнулся — в этот момент он выглядел очень уставшим и измотанным.       — Я ужасно с тобой обходился.       — Это так, — подтвердила она, потому что, опять же, она никогда бы не солгала ему. — Но ты извинился за это, так что всё позади.       Он покачал головой и положил домино.       — Неправильно, — заметила она.       Он не пошевелился, чтобы забрать костяшку обратно. Вместо этого он встал, проведя руками по волосам.       — Ты чертовски хороша.       — Драко?       — Ты слишком хороша, — повторил он, скорее для себя, чем для неё, и заходил по комнате. — Ты слишком добра, сострадательна и щедра, и ты слишком заботишься обо всём, даже о том, о чём я никогда бы не подумал. Ты потратила годы, спасая жизни людей, эльфов, великанов и всех остальных. И ты слишком интересна и придумываешь вопросы, которые никто другой не задает. Я провёл несколько дней, давая интервью о созданном мной лекарстве, и всё же ты была единственным человеком, который спросил меня о его магической составляющей. Ты умна и любопытна, и было бы проще, если бы ты не была ни той, ни другой. Было бы проще, если бы ты была паршивой волшебницей с низким талантом и интеллектом, чей нос не морщился, когда она смеялась, и кто не дарил мне столько доброты, которую я не заслуживаю, если бы ты не была такой чертовски красивой, что каждый раз, когда моё имя слетает с твоих губ, я думаю о том, как целую тебя, прижимая к себе, и ощущаю, какая ты, должно быть, страстная, и…       Он замолчал, уставившись в камин, где медленно догорали угли.       — Драко? — снова повторила она, во рту у неё пересохло.       — Чувствую, что у нас завязалась эта странная маленькая дружба, — ответил Драко. — Возможно, я вообразил, что это была дружба. Может быть, это только в моем сознании…       — Ты ничего не вообразил.       Он коротко посмотрел на неё, а затем кивнул, отводя взгляд, а затем сказал сдавленным голосом:       — И я вовсе не говорю, что хотел бы разрушить нашу дружбу. Я, безусловно, этого не скажу. Но если предположить, что я это сказал, а это не так, я мог бы… Я никогда не смогу заслужить тебя. Я никогда не смог бы стать тем мужчиной, которого ты заслуживаешь или в котором нуждаешься.       Гермиона подтянула колени к груди, отложив домино.       — Что бы ты сделал такого, что могло бы разрушить нашу дружбу, Драко?       — Неужели этого безумного признания, которым я поделился, недостаточно, чтобы разрушить её?       Она понимала, что момент становится всё более опасным, что опора, которая поддерживала её, может обломиться в любую секунду. Если она не скажет того, что нужно, то это могут быть последние слова, которые она когда-либо скажет ему.       Гермиона не была лгуньей, и она часто бывала грубой, но она никогда не была хороша в выражении своих чувств. Её давняя связь с Роном, которая оборвалась много лет назад, была тому более чем достаточным доказательством. Она была умной, да. Она могла говорить о многом и произносить впечатляющие заклинания, которым позавидовали бы великие, но когда дело касалось сердечных дел, Гермиона не была Лавандой Уизли.       — Ты сказал, что думаешь о том, чтобы поцеловать меня, — тихо произнесла Гермиона. Его грудь поднималась и опускалась, как будто у неё был ключ к его уничтожению. Ей казалось странным прямо сейчас чувствовать непонятную силу: что бы она ни сказала, он будет цепляться за каждую фразу, смаковать каждое слово.       — Грейнджер, — прохрипел Драко. — Пожалуйста, просто скажи мне, что я жалок, и попроси меня убраться. Я переболею за одну ночь.       — Я тоже думаю о том, чтобы поцеловать тебя, — сказала она наконец, и его голова резко дёрнулась. Ее желудок скрутило от страха, а ведь она должна была быть гриффиндоркой. Она сражалась на войне, так почему же ей казалось, что это требует больше мужества, чем всё, что она когда-либо делала? — Я думаю не только о том, чтобы поцеловать тебя.       В мгновение ока он оказался рядом с ней, прижал её тело к себе, и она почувствовала его губы на своих — он целовал её так, словно она сводила его с ума почти так же, как он сводил её. Она всегда задавалась вопросом, когда видела, как он целовался с Пэнси Паркинсон, целовался ли он так, что девушка теряла связь с реальностью?       Так оно и получилось. Она чувствовала, что горит от его прикосновений, поддаётся его губам, спускающимся от её рта к ложбинке на шее, а его руки оставляют на её обнаженной коже отпечатки, которые, она предчувствовала, останутся.       Они не дошли до постели: настолько страстным было происходящее — она никогда не знала, каким секс должен быть на самом деле. У неё всегда был плохой секс с выключенным светом, и она больше думала о том, как бы это побыстрее закончилось, чем о наслаждении.       Драко оказался далеко не эгоистичным любовником. Сначала он был дотошным, медлительным, оценивая её реакцию на то, как он держит её бедра или как он слегка изгибает свой член, заставляя её горло издавать звуки, о которых она и не подозревала. Казалось странным, насколько правильным и интимным было чувствовать себя с ним, когда они никогда раньше не были вместе, когда она провела половину своей жизни, желая проклясть его.       Она вновь и вновь сгорала от наслаждения — большего, чем когда-либо испытывала от своей руки или от любого другого любовника, и только когда она сказала ему, что выдохлась, он позволил себе кончить.       Они лежали, тяжело дыша, а кожа блестела от пота в тишине, пока он не отнёс её наверх и не уложил в постель.       Он неловко застыл в дверях.       — Ты ждешь приглашения? — спросила она, указывая на кровать.       Когда он лёг рядом, то положил голову ей на грудь, и она запустила пальцы в его волосы.       — Я рада, что ты перестал пользоваться гелем, — заявила она, зевая. — Так намного приятнее.       На следующее утро он приготовил ей завтрак. Пережарил яйца и недожарил тосты. Она посчитала странным тот факт, насколько очаровательным она его находила.       — Я пытался приготовить всё без магии, — заметил он. — Подумал, что это может быть хорошим жестом.       — Очень мило с твоей стороны, — сказала она.       — Оказывается, я довольно плохо готовлю.       — Да, ну, если домовые эльфы будут готовить для тебя всю жизнь, это, несомненно, поможет. Я удивлена, что ты не призвал одного сюда.       — О, у меня больше нет домашних эльфов, — ответил Драко.       Она кивнула.       — Ах да, потому что поместье конфисковали?       Он сделал паузу.       — Вроде бы.       И она могла сказать, что он соврал, но не стала. Прямо сейчас это не имело значения, когда он так нервно улыбался ей, наблюдая, как она ест яйца, которые были просто ужасны. Она съела их без колебаний.