Лилия цветет после весны. История о штампах.

      — Ниночка, ну как так? Как же так вышло? — мама причитала уже полчаса, не меняя тональности. Была абсолютная классика жанра: заламывание рук, расстроенный голос, глаза с красиво поблескивающими слезами, — все это я видела много раз. Но в данный момент меня эти демонстрации совсем не трогали. Во-первых, я сама страдала и утешать скорбящую мать у меня просто не было сил. Во-вторых, я давно уже не ведусь на ее повторяющиеся драматические манипуляции, потому что выучила весь сценарий.       — Ниночка! Ниночка! Ну что же ты молчишь? Как же ты будешь платить за ипотеку? — вот. Сейчас она будет горестно называть мое имя. Ниночка… Кто ж так детей-то называл в девяностые? Терпеть свое имя не могу. Наверное, из-за постоянных ассоциаций с рыдающей матерью.       — Ниночка! Неужели ты сюда переедешь? — ура! Мы подобрались к сути проблемы. Самый главный страх матери, что я на шею ей сяду. Вы не подумайте, я свою матушку очень люблю, но растила она меня всегда таким образом, чтобы не решать мои сложности. Говорила, чтобы я хорошо училась, а то буду мало получать, и буду жить за ее счет. Чтобы искала хорошую работу, чтобы много получать и не жить за ее счет. Чтобы нашла мужа хорошего, чтобы жить в достатке и не жить за ее счет. Логику вы поняли. Не потому, что ей денег жалко, а потому что боится, что мы обе будем прозябать в нищете. Таким образом, она желает мне только самого лучшего. Ну и заодно себе, так как растила она меня одна и уже вдоволь в этой самой нищете накупалась.       — Мааам, — тяну я, — ну прекрати, завтра пойду уже работу искать.       — С Игорешей уже точно не помириться?       Я обвела взглядом уютную кухню, где-то в груди больно сжалось. Потерла рукой пушистый старый свитер в районе сердца. — Нет, мам, нет.       Видимо, часть моего горя отразилась на лице.       — Иди, Ниночка, полежи на диванчике, я супчик сварю для тебя. Я послушно поднялась с табуретки и поплелась в маленькую комнатку, которую еще больше уменьшал в размерах темный шкаф-стенка.       Плюхнулась на диван, зарылась с головой в одеяло и заплакала. Тихонько так, пискляво, чтобы маму не нервировать. На душе было гадко, обидно, больно. Сюда я пришла за утешением, но, к сожалению, получила только порцию маминых страхов. Как так вышло, что в тридцать с лишним лет я осталась совсем одна? И кто же в этом виноват? Я, только я. До сих пор перед глазами козел Игореша со своими словами. Ух, скотина, чтоб тебя импотенция настигла!       Сразу вспомнилось сегодняшнее утро. Я такая счастливая проснулась. Сегодня с недоноском Игорешей была наша первая годовщина отношений. Птички пели, солнышко светило, дул теплый ветерок… Я накрасилась, натянула новое узкое платье, специально купленное. Под него утягивающее белье, чтобы, где надо втянуть, где необходимо выделить. Не то чтобы я толстая была, просто немножко возраст, да и на всякий пожарный для идеального вечернего ужина, потом ближе к ночи тихонечко в туалете сниму, и никто не заметит.       На работе получила массу комплиментов от мужчин, у нас их много, от девочек, которые сидят со мной в одном кабинете, и, конечно, от своей любимой подруги — Лены. Она по-заговорщически наклонилась к моему уху:       — Утягивающее белье, смотрю, надела. Молодец, так твои складочки почти незаметны, хорошо получилось.       Я внутренне содрогнулась. Такие своеобразные «комплименты» стали от нее поступать слишком часто в последний месяц. До этого все в наших отношениях было прекрасно, может у нее затяжной ПМС? Лена мне все равно нравится, она хорошо выполняет свою работу, конкретная в словах и действиях, заботливая, с ней всегда можно посмеяться. Это дурацкое утягивающее белье она же мне и посоветовала. Я прикупила, хотелось выглядеть в наш с Игорем особый день потрясающе, без «складочек».       Были от Лены еще такие советы: «У тебя сильно пушатся волосы, может их совсем коротко постричь?» — мои волосы просто волнистые, я ношу каре, поэтому и кажется, что пушатся, «мне кажется или этот цвет помады тебе не идет?», «может тебе губы подкачать, а то твои слишком тонкие, как у бабуськи?» — нормальные у меня губы, среднего размера! После этой фразы я даже на нее обиделась, правда она потом просила прощения, сказала, что очень любит меня и так обо мне заботится, просто хотела, как лучше. Ну, я ж великодушная, простила, попросила только поменьше меня критиковать.       — Ниночка, а ты когда к Игорю Геннадьевичу документы на оплату понесешь? — выдернул меня из дум Ленин голос.       — Сейчас их приготовлю и пойду, — я мечтательно улыбнулась, предвкушая встречу с Игорем, как сладко поцелуемся и договоримся о деталях на вечер. Пока я все подготовила и свела концы с концами, уже было почти время обеда. Лена куда-то выскользнула. А я зашла в туалетную комнату, поправить макияж и прическу. Черное платье хорошо сидело, было узким, ниже колена с длинными рукавами и с помощью пары украшений превращалось в вечерний вариант.       Взяв документы, я отправилась к своему парню. Осторожно открыла дверь и заглянула в кабинет. От того, что я увидела, папка с шумом вывалилась из рук. Игорь жадно целовал Ленку, мял ее за бедра и даже немножко рычал. На грохот они оба оторвались друг от друга и синхронно повернулись ко мне. Моя так называемая подруга оправила юбку, взяла Игоря за руку и твердым голосом заявила:       — Ниночка, нам нужно поговорить! Я переступила документы. Сердце гулко билось, горло сжало судорогой, даже закружилась голова, пришлось опереться на стену.       — Ниночка, пойми, — произнесла моя подруга менторским голосом, словно отчитывала меня, — Игореше не нужна такая деревенщина как ты. У тебя ужасная прическа, — и дались ей мои волосы! — Ты неопрятная, конечно, кроме сегодняшнего дня, потому что я помогала тебе выбирать наряд, у тебя уже стареющая поплывшая фигура, даже понадобилось утягивающее белье! — Ленка осуждающе повела носом. Я стояла в ужасе, не в силах перестать слушать оскорбления и оторвать взгляд от держащихся за руки близких людей.       — Игореша — директор! Ему нужна рядом с собой соответствующая пара, и это, к сожалению не ты, — моя подруга на полном серьезе расстроено качала головой, я с ужасом поняла, что ведь она мне искренне сопереживала.       — Ты? — хрипло выдавила из себя два звука.       — Да, Ниночка, да. Мы уже как два месяца встречаемся, Игореша давно хотел с тобой порвать, но я не давала ему спешить, нужно же было как-то тебя подготовить морально, — слова эти сопровождались сочувствующими, жалеющими интонациями.       Наверное, все-таки гадкая Ленка была права. Меня скрутило отчаяние, злость и почему-то чувство вины перед любовником. Моя уже бывшая подруга выглядела шикарно: ей было двадцать пять, одевалась всегда очень стильно и ходила на каблуках, имела длинные струящиеся блондинистые волосы, и постоянно всех называла Ниночками, Сашеньками, Катеньками. Ненавижу, ненавижу эти уменьшительно-ласкательные имена, как будто тут одни дети или имбицилы. Но разве тридцать два — это возраст, особенно в нынешний век, разве обязательно ходить на тонких каблуках весь день, если болят ноги, разве так необходимо иметь волосы до задницы, причем обязательно выпрямленные и струящиеся? Мне казалось, что я выгляжу и одеваюсь нормально, но, видимо, недостаточно для «Игореши».       — Игорь, ничего не хочешь мне объяснить? — удалось выдавить из себя. Игорь откашлялся, посмотрел на Ленку, в ответ она крепче сжала его руку, и кивнула на меня своим острым подбородком, мол, поощряю, говори. От этих невербальных жестов меня замутило, значит, близки уже давно, и кто кого трахает большой вопрос. Игорь собственник и руководитель небольшого предприятия по изготовлению мебели, решительный и волевой. А сейчас смотрю на это оглядывающееся нечто и понять не могу куда что делось. Разочарование окатило удушливой волной.       — Наверное, так будет лучше, Нин, — он расстроено опустил голову. Самое отвратительное в этой ситуации было то, что мне стало его даже жалко. Не вырвется он из этих красивых, ухоженных лапок.       — Хорошо, я сейчас напишу заявление на увольнение, и ты мне его подпишешь, а потом я пойду, соберу вещи, и мы попрощаемся.       — Но также нельзя, нам отчетность уже скоро сдавать! Мы думали, что ты останешься здесь работать, — подала голос Ленка.       — Нет, Леночка, — язвительно протянув ее имя, ответила я, — оставаться рядом с вами и в этой компании я не намерена. Выдвинула молча стул, взяла со стола чистый лист бумаги и ручку, и дрожащими руками стала писать заявление.       — Но у тебя же ипотека, — очнулся Игорь, — да и кто будет главным бухгалтером? Мы так быстро не найдем кандидатуру.       — А вот Леночка и будет, — я стала потихоньку звереть, Ленка была моей помощницей, как и две других девочки, которые занимались и кадрами, и секретарскими делами. Подруженька на роль главбуха не тянула, знаний и компетенций не хватало, занималась только счетами.       — Две недели еще надо отработать! — нашлась бывшая подруга. Тут уж, конечно, меня понесло, я повернулась к ним и зашипела:       — Если вы меня сегодня не отпустите, то я вам такого по бухгалтерии натворю, устанете разбирать, а еще всем до одного на предприятии в 123 человека расскажу, какие вы замечательные люди, вынесу из избы все дерьмо, в котором вы меня искупали.       Леночка театрально вздохнула, посмотрела на Игоря, который почему-то опустил голову, гаденыш, и авторитетно произнесла:       — Вот поэтому-то ты с Игорешей и не можешь быть, одних твоих ужасных простолюдинских выражений достаточно. Я, дописывая заявление, усмехнулась.       — «Простолюдинских» — новое слово в русском языке. Кто-то очень стремится выбраться в люди. Поднялась с места и протянула Игорю бумагу, он прочитал и молча подписал.       — Заявление девочкам сама отнесу, надеюсь на выплату заработной платы в обычном размере в течение установленных дней, иначе встретимся опять, только с трудовой инспекцией в качестве арбитра. — Интересно, Ленка сможет начислить зарплату?       Вещи в кабинете я собирала под злые слезы и еле сдерживаемые всхлипы под изумленные взгляды сотрудниц. Здесь я проработала главбухом три года, последний год встречалась с директором предприятия. Верила ему, любила его, у меня была чудесная подруга, а оказалось все каким-то гребаным фарсом. Хотелось быстрее оказаться дома, разреветься в голос, запивая боль вином, снять с себя это дурацкое черное платье с дурацким утягивающим бельем.       А на следующий день я оказалась у мамы в надежде, что меня пожалеют, а маму волновала лишь моя ипотека. Жалость к себе душила крепкой рукой, щеки опять стали мокрыми. Знаете ли, чувствовать себя уродиной, старой всего-то в тридцать лет, полноватой, нечесаной, обидно и грустно. Умом я понимаю, что мой возраст — это даже несерьезно, и вовсе я не толстая, волосы светлые, волнистые, я думала, что красивые, и совсем я не деревенщина, а очень даже образованная, и книжки люблю читать, правда, в последнее время обыкновенные женские про любовь и принца на белом коне. Только где ж ты этого принца встретишь? Всех уже давно разобрали.       Под одеялом стало душно, слезы неприятно щипали лицо, а в моем любимом пушистом свитере, который Игореша ласково называл бабкиным, жарко. Я сбросила одеяло на пол. Взгляд уперся в натяжной потолок и новую люстру, которую торжественно повесил электрик дядя Вася. Он все за мамой ухаживает, да та никак не решится на отношения. Люстра заманчиво поблескивала пластмассовыми капельками, подделанными под хрусталь. В квартире был сделан ремонт, но ужасная стенка с посудой до сих пор стояла, новая люстра была почему-то копией старой, но теперь пластиковой, обои в цветочек, диван был перетянут новой обивочной тканью, но в духе советских времен. Мама боится перемен. Но я не буду. Внезапно разозлившись на этот привычный интерьер, я сама почувствовала, что становлюсь как эта комнатка, никаких шагов вперед, подмена мебели старой на новую, но точно такую же, как и мои изменения в жизни.       Боюсь свалиться в ту же яму. Опять найду работу бухгалтером, опять будет мужик, как Игореша, опять останусь без друзей.       Захотелось все кардинально поменять.