Танцевать с его Лоа

И снова знакомая территория, снова трактиры. Прошло двести лет или около того с первой встречи Бруха и помеси феи с Ласомброй. Пабы, что сливались в мрачной веренице пьяных лиц и драк, тонких и малых винтиков избавления от погони и малого времени отдыха от бесконечного цикла самоуничтожения и альтернативной защиты через ненависть. Амариллис нравилось ощущать эту потерянную праздность, ведь она как никто другой понимала ее, ощущая в ней будто бы часть себя. Нет, она не считала себя потерянной. Это… Было странное чувство, противоречивое, тяжёлое и несколько выматывающее для нее, но вампирша всё равно улыбалась и пела свои песни, черпая эмоции из бессмысленного вспоминания наиболее «ярких» своих выступлений, людей и не очень людей, что оставили неизгладимые шрамы на её душе. И одним из таких был один из Брух, что нашёл её даже на пиру и почти смог усыпить её бдительность словами вроде бы искренне превозносящими ее талант и сделал он это настолько искусно, настолько хорошо, что она еле ноги унесла с той пирушки, предварительно чуть не разбившись при падении из окна башни. Она какое-то время даже думала, что допустила ошибку, настроив его против себя, но он так уморительно злился на неё, так ярко эмоционировал, защищая себя и свои интересы, с каким вниманием слушал её песни… Возможно, её тогда зацепило то, что он был едва ли не первым вампиром, кто сразу не стал на неё бросаться и пытаться убить в тот раз, когда понял, что она не помнит его. Другой. Отличающийся. Он не повелся на ее трюки и это одновременно уязвляло ее самолюбие, и, одновременно, заставляло им гордиться. «Бездна всемогущая… За что мне всё это?» — вопрошала она иногда, мрачно поднимая в холодные безответные небеса голову. Впрочем, сейчас же она вопрошала в черный от копоти и полный проголкого запаха порока потолок одной из таверн. «Кривоногая кобыла» — известное заведение в Аархене. Тут платили целый серебряный за одно выступление и запах денег привел ее как менестреля сюда. Пора было возвращаться к гостям, отвлекаясь от невеселых дум, и снова развлекать своей болью или весельем пьяную толпу, что бессмысленно столпилась в ожидании продолжения представления. И почему она это сейчас вспомнила Бруха? Разве ей и без того мало проблем? Еще накличет беду на свою голову… — А теперь песня памяти моего доброго врага! Решив, что лучшая возможность выкинуть из головы Бруха — спеть о нем, Амариллис, не мудрствуя лукаво, взобралась одним легким движением на помост, сжимая в руках мандолину и ощущая непонимание и заинтересованность толпы. Подъехало зрелище. Такие смелые слова про Врага… Хотя, какой враг может быть у на вид 16илетней девчонки? Дурак через забор? Вот и люд честной считал так, заинтересованно поглядывая на женскую фигурку, что словно бы неуверенно тронула струны, перемежая быль и небыль в строчках нот. Через семь смертей к тебе я шла — ты, недо-князь, И заклятья сеть тебе ткала — мой враг, Наконец-то я тебя нашла — проснись И взгляни на меня! …ночь гнева темна… Я пришла бедой, дождевой водой, Горькою слезой, слепой грозой, Так напейся меня и умойся мной — Осыпается время за спиной; Что мне делать с собой, князек, враг мой, Моя боль, мой свет, если жизни нет, Если ночь темна, велика цена, Мне не уйти — ты прости, прости, прости, прости мне… Что же она просила простить? Ничего. Совсем. Он, как она слышала, потом повесил головы ее преследователей на своем заборе. Так что свою задачу она выполнила. Бруха оказался подготовлен к появлению незапланированных гостей. В её тоне не было искреннего раскаяния в том, что было сотворено, скорее любой, кто слышал ее посню, мог ощутить беззубую обречённость, оправдание, но не раскаяние. Застарелая усталость от бесконечной беготни не только от него, но и от всего. Она… и правда устала? Наверное. И, хотя, останавливаться было поздно и рано одновременно, её сеть прекрасно работала, заманивая молодых Ласомбр под ее нежный голос. Они подбирались в это заведение, передавая сквозь тени послания и стараясь не выдавать себя, но… Она слишком привыкла замечать такие взгляды как у них. Невольно на губах растянулась довольная улыбка, подходящая песне, и отчасти они могли бы воспринять ее на свой счет, если бы прислушивались к чему-то кроме коротких приказов их лидера да внимательней следили за тенями, что искажались не только светом, но и самой Ласомброй, вынуждающей ее преследователей кучковаться и сохранять внешнее молчание. О, они слишком уповали на силы Бездны, что сводили с ума. Буквально вырывая куски плоти-человечности. Им предстояло еще это понять. Если доживут до этого момента. — Нет, пожалуй, я утомила вас такими непонятными песнями, — оправдываясь обернулась она к слушателям, слегка потупливая глаза и изображая скромность — ее здесь знали как дочку кузнеца, что не так давно вернулся в город с ярмарки. И притащил как раз ее с собой. Добрый мужик не стал даже сильно сопротивляться ее дару убеждения и представил своим знакомым, а уж после она стала выступать, зарабатывая себе на пропитание. — И следующая песня, обещаю, будет попроще… — повинилась девушка, слегка наклоняя голову и встряхивая длинной косой, в которую была вплетена вручную расшитая лента с амариллисами — цветами, обозначающими ее имя — имя проигравшей в игре с жизнью. Дважды проигравшую в этой азартной игре. Забудь о том, о чем не знал, забудь мои слова, Не мной не сказаны слова, и ты о них забудь, А там за краем рыщет тьма, Как никогда, близка зима, И тень твоя, мою обняв, уходит снова в путь За краем вечности, беспечности, конечности пурги — Когда не с нами были сны, когда мы не смыкали глаз; Мы не проснемся, не вернемся ни друг к другу, ни к другим С обратной стороны зеркального стекла… Гюнтер фон Шварц мерно ехал по городу. Сейчас топор или меч сменила одна из ранних люцерн — по сути секира, оборотная сторона которой была «клювом» боевого молота, — в остальном же облик рыцаря в шипастых латах изменился мало. Появилось больше сколов на старой броне, модель которой он менять не желал, шипы слегка понадломались в последнем конфликте, развернувшимся не так далеко от Аархена. Этот рыцарь сейчас шел практически безучастно, устало привалив к плечу свое оружие и грозно — по крайней мере таке впечатление оставлял шлем с простой гравировкой — рассекал толпу буквально своим станом. Впрочем, нашлось то что привлекло его внимание. Знакомый голос. Уже не столь звонкий и живой как раньше, прячущий усталость… Но все такой же прекрасный. Услышав же о том, что она поёт в честь «памяти доброго врага» он оставив Череподава в конюшне и зайдя в саму таверну, тихо присел в одном из углов таверны, облокотив о стену рядом с собой свое оружие, вздохнул, наслаждаясь ее пением — отличающимся в отголосках тона, да в изменившихся глазах — более спокойных, даже как будто застывших двумя драгоценными камнями, что он не так давно получил в качестве награды за службу. И в тот самый момент, когда он понял, кому предназначаются ее песни, он ощутил что его брови поднимаются вверх. О… Она не каялась. Совсем не каялась, но все же… это были извинения. Усталость, обреченность… Чем-то это напоминало его самого тогда после Карфагена, когда его и других загоняли как дичь. Быть может, виной тому были пускай и неискренние и не осознанные, но извинения, а, может, то был просто каприз решившего ещё послушать бередящие душу песни Бруха, но он только подметил, что Бегущей по Теням женские одежды идут все же больше, чем мальчишеские. Тонкое платье из простой и дешевой шерсти, не менее простой пояс, на котором болтались парочка мешков — видимо с гонораром и травами, а, может еще с чем — он точно не мог определить. Знакомая лента с амариллисами, как у той дамы с маскарада, «подруги менестреля». Забавно было видеть ее в этом амплуа. Но оно завораживало в какой-то степени. Открывала новую черту и нельзя сказать, что Бруха не был этому рад. Но музыка все лилась, пока он сам, сняв шлем, попивал вино и закусывал его мясом с кровью. Еда и удачная предыдущая охота действовала на него благотворно, фон Шварц чувствовал удовлетворение и спокойствие. Подойти к ней он успеет позже, а пока она никуда не бежит, он может насладиться музыкой… Пустые, недетские глаза менестреля застряли где-то в прошлом, не двигаясь по толпе и не ловя ее настроение, она была полностью сосредоточена на фантомном ощущении присутствия… Того вампира. Или ей казалось из-за разыгравшейся подозрительности? Она не знала и покачала головой, слегка расстроенно перебирая струны изменившегося в ее руках инструмента. Длинные темные волосы вились растрепанными волнами кудрей по плечам и рукам, создавая мрачную вуаль, сходную с вуалью Святой Матери, только… В темных цветах. И вообще весь ее облик был на диво в этот раз противоречив. Слишком взрослый взгляд и темы, но кажущееся скорее детским, чем девичим, неоформившееся тело, явно видавшая виды одежда и усталая улыбка бродячего менестреля: — Так вышло — я еще живой, Или живой уже не я? Она не смотрит на него, Исчадье декабря. А наша высадка в закат Была прекрасна и грозна — Сейчас допью, пора назад, Не забывай, война. И он говорит ей — сестра, я слишком давно на этой войне, Когда вы пьете это ваше вино, я небом чувствую кровь — В ней хватает и серебра, и стали, и соли, и гари огней, И наши парни лежат в траншеях под гусеницами облаков. Так вот, он говорит ей — сестра, мне некуда, некуда возвращаться, кроме войны, Спасибо, слушай, мне правда с тобою сегодня было тепло; А под огнем не помнишь вкуса вина, но не знаешь вкуса вины… И он уходит обратно в ночь, тяжело подволакивая крыло… Как раз недавно в этих землях проходили сражения за власть и в целом песня даже нашла отклик у зрителей напополам с сочувствием, что демонстрировали в основном женщины, что после работы в полях пришли отдохнуть да сердобольные старики, что не так давно теряли своих близких, кто-то из толпы даже предложил остаться у нее, памятуя об отношении кузнеца к своей якобы племяннице, но… «Маленькой девочке» на три дня было уже где остановиться. Она нашла одного из сородичей, что был не против приютить ее на некоторое время. Это был «добрый» дядя Цимисх, что обещал впестить ее на три дня и три ночи, обещал, что у него она сможет, наконец, немного отдохнуть от бесконечной погони, что наступала ей на пятки… Он был как нельзя вовремя. Сегодня за ней пришли слишком многие. Порядка десяти? Тринадцати? На одну нее? Неплохо же ее Сир постарался… И все не так уж и плохо обучены слежке, вот только… Не стоит пользоваться тенями, если не умеете их скрывать. Да… Она чувствовала зырки из теней и шепоты, предвкушающе, хищные… Возможно от этого ей так легко вспомнился тот Бруха? Сам же «тот Бруха» сейчас, прикрыв глаза, наслаждался песней, спетой будто для него. О… Он прекрасно понимал о чем эта песня. Вечный воитель, вечный солдат, из века в век, из войны в войну, он сражался и убивал. В лугах, степях и песках. В лесах, горах и у стен городов и крепостей… Он убивал вновь и вновь, утоляя жажду крови и битв. Впрочем, от него не укрылся приход и других, пока ещё таящихся сородичей. Они раздражали. Их предвкушение, «хищные» зырки, а, главное, раздражающе громкий шёпот, с одной стороны, бесили, отвлекая от музыки, с другой, тянули его накрыть ладонью лицо от разочарования. Ну кто так выдаёт себя, охотясь на мастера побегов? И в целом… Эти наглые сопляки, во-первых, решили что смогут толпой загнать в тупик ту, что, если и была младшего него, то ненамного, а, во-вторых… ПОСЯГНУЛИ НА ЕГО ДОБЫЧУ. Он хищно прищурился окидывая взглядом тени и пока что не особо проявляя себя как вампира по дуге смещался к сцене, не забыв вернуть на спину свою люцерну, слушая следующую песню. Занятая пением и отдавая всю себя именно туда, в сам процесс, девушка совсем легко, почти невесомо улыбалась, словно бы сама вспоминая кровь и войну, ужасные условия «жизни» и не-жизни, просто… Прислушиваясь к слегка притихшему трактиру и его обитателям, Бегущая по Теням помечала себе цели в виде ее сородичей. Ожидание, какое-то выдержанное молчание, поистине достойная лучшей сцены пауза, немая сцена и только шепоты на грани слышимости от ее сородичей, явно более молодых, чем она сама, представителей клана. Да и обычного человеческого звука было достаточно, но явно не столько же, сколько она привыкла слышать. Впрочем… Все течет, все меняется достаточно быстро и даже повисшее молчание, вызванное тяжелой песней, осевшей пеплом на сердцах, не будет вечным: — А теперь… следующая песня в нашей небольшой программе! Она распустила волосы единым движением руки, наматывая ленту, что служила подобием ободка, украшающую волосы на руку и тряхнула ими, наслаждаясь переливом: Он шел ночною, порой ночною, За темной рекою, за быстрой водою Не знал укора, не знал покоя, За желтой луною, за ней, вороною Пришел желанный, ушел постылый, Чужая рана его томила, Чужая слава его манила Туда, где ходила ночная кобыла. Довольно, с выражением на лице, похожем на морду кота, кто негромко подпевая песня и старательно отстраняясь от столь мешающих шепотков молодых недоумков приближаясь к сцене. Он старался не привлекать к себе внимание, знаком показав заметившим его простолюдинам не устраивать церемонии, и те, заметив, куда сдвигается господин рыцарь в черных одениях, понятливо пропускали его к сцене, не мешая тому наслаждаться музыкой. Так что, в итоге прислонившийся к стене недалеко от выхода со сцены в нише, куда не проникали, казалось, ни один из куцых лучей, распространяемых свечами, Бруха прислушивался все внимательней к мелодии и словам, уже поняв, что эта Лисица не поет бессмысленные слащавые песни, свойственные другим менестрелям-горлопанам. Он специально занял подобную позицию, чтобы не только слушать исполнительницу, находясь на переферии ее зрения, но и заодно ожидая, когда менестрель спустится со сцены… Он не собирался отказывать себе в небольшом разговоре, коль в песне, посвящённой ему, она все же извинилась… То, что это еще и повод обломать наглых сопляков посягнувших на его добычу, фон Шварц тоже думал, но гораздо в меньшей степени, сфокусированный на своей некогда добыче, а сейчас… Скорее на объекте собстенного интереса. Заметившая перемещения менестрель несколько сильнее сжала свой инструмент и ленту в руках, продолжая свои пассажи-историю о вольнолюбивой кобыле, что никто объездить так и не смог. Возможно это был намек — она все же не могла отделаться о мысли, что вампир в вороненой броне был тем самым Бруха -, возможно — просто она разгорячала слушателей, сменяя лирический тон на более живой и яркий, веселый, управляя настроением массы, что выпивала и, хоть и прислушивалась к выступлению, тем не менее, все еще переживала трагические потери. Она это знала, ей нравилось заставлять ощущать противоречивые и сложные эмоции, потому что непонимание оных порождало одно — агрессию. Жестокость, что щедро сдобрена алкоголем и ее любимая «сцена» готовилась к началу. Началу конца. Разумеется, никто не будет винить молоденького менестреля в том, что таверна будет сожжена до тла, верно? От этой мысли она гадливо усмехнулась и, добавив меда и яда в голос, спела завершающий куплет этой песни: — Честного не жди слова, Я тебя предам снова Не ходи, не гляди, не Жди, я не твоя отныне Верить мне — мало толку, Не грусти дорогой долгой Не смотри назад с тоскою, Не зови меня за собою… «Ну моей ты никогда и не была… разве что добычей,» — хмыкнул про себя Гюнтер безмятежно слушая музыку и шипение разозленных последней песней молодых сородичей… Но он им не Сир, чтобы спасать глупцов от смерти, более того, если они помешают его охоте, то сами умрут. Разве что испытал нотку досады, потому что их перемещения волей-неволей, а привлекли внимание менестреля и к нему. И все же он не удержался от негромких, почти не различимых на фоне остального гвалта, аплодисментов. Для смертных не различимых, но вот для одной из сородичей, тем более когда хлопают так близко и с направления за спиной… Она должна была услышать. Менестрель вздрогнула, чутье ее не подвело и за спиной, почти за спиной — чуть сбоку от нее она ощутила своеобразную и очень знакомую энергию и запах. Это… Был тот Бруха. Снова. Она была права. У него странная мания преследовать ее каждые почти сто с небольшим лет? Или это так называемая «судьба» так и желала столкнуть их пути окончательно? Она расстроенно вздохнула, устало, несколько напряженно покосилась будто бы в сторону слушателей, на самом деле на молодняк ее клана, который так и не принял ее, а, после, на переместившегося вампира и поспешила свернуть свое выступление: — Благодарю, я была рада выступать для вас сегодняшним вечером! И она спустилась с импровизированной сцены вниз, с благодарностью принимая цветы — скромный букет от какого-то восторженного только-только перешедшего порог юношества паренька — и слушая добрые слова от растроганных и взволнованных не слишком обычным концертом слушателей, которые, впрочем, не заметили, что у них пропали еще несколько… Вещиц после обнимашек с одной Бегущей по теням. Спустившись же вниз, она, показывая свое уважение рыцарю, склонила голову, проходя мимо — хотел бы, он бы уже ее убил, так что можно было и соблюсти приличия, обращаясь с рыцарем соответствующе. — Ваш голос как всегда прекрасен и полон яда и мёда, — негромко, но отчётливо слышно для неё сказал рыцарь пока она приближалась к нему, после чего с хищным смешком добавил: — Бегите как вы любите, певчая… А я вас догоню. Жаль только, что эту нашу охоту портит не знающий своё место молодняк… А ведь раньше каждый знал, что посягать на чужую добычу неприлично… Она не ошиблась. Хотя, лучше бы ошиблась, откровенно говоря. «В моей жизни было много плохих ночей, но сегодняшняя, пока что, худшая после обращения,» — заметила Амариллис мысленно, вздыхая и оборачиваясь на рыцаря, также тихо, с ехидством, достойным самых ядовитых куфий спрашивая: — Все еще хотите отплатить за время «простоя»? — А ещё не желаю просто так отпускать вас… — кивнул рыцарь, сверкнув глазами в прорези уже надетого шлема, не поднимая голоса. Его забавляло, что она все еще помнила их «разговор» и даже давала ему своеобразное развитие, — Но признаюсь, ваша песня, посвящённая старому доброму врагу, тронула моё старое сердце, пускай в ваших извинениях нет и капли раскаяния. Поэтому я этой ночью к вам добр… В его голосе мелькнула угроза и обещание, не предвещающие ничего хорошего: — А теперь бегите… Три удара сердца форы для кого вроде вас более, чем вдоволь. Да и, в отличии от вас, юнцы, кажется, не поняли кто я, а, значит, скоро прольётся их кровь… — Я вас… подожду, милостивый сэр, — в голосе девушки появились предвкушающие нотки, а движения приобрели легкость, меланхолия сменилась азартом погони, где она снова должна была убегать. И убегать быстро. Сколько бы она не уставала от повторяющегося действия, но… она не была против такого исхода, — Приятного развлечения на ночь… Она послала ему подобие «воздушного поцелуя», откровенно изогнув, как завлекали ночные бабочки своих клиентов, слегка добавляя азарта этой погоне, укрытое тонким платьем тело, только на первый взгляд казавшееся незрелым — ткань лежала будто специально так, чтобы сделать ее фигуру более угловатой, чем она есть на самом деле. — Оплату заберу позже, развлекайтесь. Ее слова были вежливы, но вот тон… В нем было слишком много противоречий. Энигма. Непонятное и непознаваемое. Переменчивая как прибрежные воды. Наблюдатель и актер. Победитель и проигравший. И… после этого уже она, готовясь зайти в тень, прокричала уже громче, давая старт их маленькой игре: — Простите, я не могу принять ваше предложение, сколько бы мне не хотелось провести с вами… Время! Мои братья меня не отпустят! Они воооон там! — и, указав ровно в ту сторону, где уже вышли из теней юнцы — времени и мастерства быстро убраться обратно у них не хватит, на это нужно концентрация и готовность всякий раз терять свою человечность, — сама она исчезла, словно и не было никогда. Последнее, что она слышала был предвкушающий хохоток Бруха и шипение юнцов. Те почти все сразу же последовали по её следам, пытаясь нагнать, лишь один отвлёкся чтобы убрать с дороги «смертного»… Но древнему Бруха даже не понадобилось оружие. Сначала телом Ласомбра пробили стену таверны, а потом подняв отходящего от удара юнца за шкирку одной рукой, второй этому несчастному просто оторвали голову. Пользуясь тем, что юнцы, несмотря на прятки в тенях — все еще слишком медленно, чтобы он не мог их отследить -, и Гюнтер без стеснения использовал их как гончих, взявших лисицы на загонной охоте. Петляя, словно заяц, а не лисица, она с удивлением для себя замечала, что наслаждается той погоней, что сейчас происходит. Это… Не была попытка убежать полностью. Это и не была попытка спрятаться, исчезнуть, напротив, это азарт нового толка. Подставляя своих более юных сородичей, она испытывала чувство глубокого удовлетворения, чувствуя запах вампирской крови и не отказывая себе в удовольствии подкрепиться на ходу намеренно почти художественно разбрасываемыми останками мелких дегенератов. Это было как минимум вкусно. Как максимум — приятно. Настолько же, насколько и наблюдать Бруху в действии. Правда был один маленький нюанс — за ней тоже охотился этот самый Бруха, но это же мелочи, верно? — Эй! Так их! Кушой, кушой! — «может добрее будешь,» — так и читалось в несказанном. Иногда доносился из теней ее голос, комментирующий битву и заставляющий остальных молодых вампирят оглядываться и бояться каждой тени в здравом опасении, что молодая (ну не очень) Ласомбра тоже не откажет себе в удовольствии испить парочку… И, как мог ощутить фон Шварц, она тоже смогла подкрепиться, утащив в тени одного или двух молодых вампирчиков и выкидывая уже дьяблерированные тела за собой. Полные латы не замедляли Бруха, казалось те для него были пушинкой, что в общем то было правдой, гораздо более неприятным сюрпризом для юнцов было то, что они были сделаны так, чтобы не стеснять движений старого кровососа. Их когти и кинжалы лишь скрипели и высекали искры из вороненной брони, пока смеющийся вампир убивал нового юнца. Но… как всегда, все рано или поздно кончается. Так и количество преследователей подходило к концу, а, вместе с ними, сокращалось расстояние между ним и главной добычей этой охоты. Третий из преследователей сделал свой последний скачок, когда в воздухе мелькнуло оружие шипастого рыцаря, отсекая ему ноги, после чего искалеченное тело поймала свободная рука Бруха и тот, уже давно закрепивший шлем на поясе, вцепился в его шею высушивая несчастного прежде, чем выкинуть его иссушенный труп в сторону не замедляя ходу, второй успевший обогнать Амариллис оказался пришпилен к стене венчающим древко оружия Гюнтера трехгранным шипом когда рыцарь метнул свое оружие в цель. Одним рывком он добрался до «бабочки» и оторвал тому голову одной рукой, второй выдирая из стены своё оружие. Последний рывком из теней почти дотянулся до ее волос когтями… но его рука просвистела перед ее лицом, кувыркаясь в воздухе и брызгая кровью во все стороны А, вместе с этой рукой не осталось и преследователей. Теперь уже они остались наедине… А Лисица, устроившая все это, с радостью ребенка, забравшись где-то на середине действа на крышу, наблюдала с высоты трехэтажного здания за художественной расчлененкой, которую так удачно продолжил Бруха. Вот только… Противников становилось все меньше, а внимание самого фон Шварца было все чаще приковано именно к ней. «Самое время уносить ноги подальше от бесноватого и жестокого, но поддержавшего ее маленький «спектакль» Бруха» — подумала Амариллис и весьма вовремя. Бруха окончательно поднял на нее голову и стал с невозможной для человека скоростью приближаться к ней. — Лови уж, ты обещал! — крикнула она, для отвлечения внимания выкидывая в сторону от своего движения тонкую зеленую ленту, не слишком аккуратно расшитую в цветочный, похожий на лилии узор — это было воплощение ее имени. Амариллисы. Цветы неразделенного пути. Печали. Капитуляции. Поражения. И снова исчезла и, в этот раз надеясь, что все же навсегда. Поймав ленту Гюнтер не удержался от хмыкания. Быть может она и нырнула в тени сейчас, но это была добрая охота… да и Аархен он похоже знал лучше нее, во всяком случае ей явно требовалось укрытие во время приближающегося дня… и было одно место где ее точно не прибьют в течении трех дней и трех ночей. Как раз у его знакомого Цимисха… ну и, похоже, ему нужно вернуть даме потерянную ленту, если это, конечно, не подарок. Сама ситуация вызвала у сытого и оттого подобревшего Бруха ироничный смешок… Не тратя много времени он вернулся к тому трактиру где все началось, забрал из конюшен своего коня и неторопливо направился к обители старого друга… Девушка направилась тоже в сторону Цимисха, что мог бы и уже пообещал обеспечить укрытием на три дня. Этого ей было достаточно, чтобы собрать достаточно «дани» за ее талант и спокойно исчезнуть из города. Спокойно… Ну почти. В этом городе оставался тот Бруха и надо было особо не показываться, выходя на грани дня и ночи и намеренно себя ослабляя, превращаясь тем самым в смертную… Да, это был азарт и она ничем не отличалась от самого обычного смертного, ну, кроме силы, но… Но это все равно не особо спасало. Уйти в тени она не смогла бы в таком случае. А сейчас же скользила в них, ощущая привычный холод бездны и ее Зов. Сойти с ума. Вернуться к Первозданной тьме и растворить свой разум, давая воспаленной ране сознания окунуться в прохладу, но она не могла себе этого позволить. Не могла и не хотела. У нее есть еще незаконченные дела. Есть возможности реализовать их. Она… Не отчаялась. Напротив, в этой безумной погоне она находила возможности радоваться. Но как же тяжело. Как же отвратительно, липко и сложно было просто… Существовать. И, оказавшись уже у своего спасителя, вежливо с ним поздоровалась, стирая кровь с лица и быстро спряталась в темный и дальний угол, причитая, что ее концерт опять сорвали треклятые ее родичи. Довольно скоро, буквально в течении получаса её спокойное бурчание на жизнь и родичей прервало прибытие еще одного гостя. Тот разговаривал с хозяином дома как со старым другом и даже приглашал в гости в ответ. Тогда, во время охоты, его лик был искажен, но сейчас она могла увидеть лицо очень похожее на лик «Бальмура фон Шварца», вот только она прекрасно чуяла, что это тот же вампир, что и тогда. Что, заодно, подтверждала и ее ленточка, сейчас обвязанная вокруг одного из шипастых наручей. Раскланявшись с хозяином дома и подтвердив что будет «как всегда» примерным гостем, он безошибочно нашел ее в одном из углов и, приветственно кивнув, с ироничной улыбкой уселся за стол. У уже не очень молодой Ласомбры дернулся глаз, потом еще раз. И еще раз. На ее лице, сейчас освещенным неверным светом луны, отразилось удивление и узнавание, которое она быстро подтерла и ласково, почти невинно улыбнулась, собираясь вежливо просить хозяина позволения отправиться в гостевую комнату. Встречаться снова с этим Брухом не хотелось. Ехидничать и разводить конфликты тоже — ей просто надо три дня отсидеться. Или уже меньше. В голове уже стал разрастаться план по побегу и отсюда, а где-то в остатках души поселилось разочарование и глухая тоска. Даже то место, что она считала возможным оплотом безопасности… И то оказалось предательски опасным. «Определенно, это — худший день в моей не-жизни,» — заметила она, несколько неловко дожидаясь окончания разговоров, чтобы уже наконец отсюда сбежать. Снова. Как всегда она и делала. Закончив говорить с хозяином дома, что не стал мешать гостям разговаривать, быстро удалился, Бруха, глядя на нее, негромко заговорил: — Можете не опасаться, певчая… Я не собираюсь нарушать законы гостеприимства в доме моего друга. Слишком уж уважаю его для подобного. К тому же, сегодня была хорошая охота… Аы подкрепили свои извинения отличным досугом. Хотя и удивили меня своими, хех, намеками, — он выразительно махнул наручем, на котором все еще была завязана ее лента. И, не став больше ничего пояснять, направился в одну из гостевых комнат, явно зная туда дорогу… и наслаждаясь долей удивления и оторопи, что оставил у другой гостьи. Амариллис, посмотрев на ленту и несколько непонимающе подняв на него глаза — намек явно пролетел мимо нее, — сказала: — Во-первых, я не боюсь вас и того, что будете делать вы в пределах этого дома. Скорее… За его пределами. Во-вторых, можете выбросить ленту. Она все равно уже бесполезная. Она покачала головой, решая все же… Хотя бы в этот раз не сбежать. Столкнуться с мнимой опасностью лицом к лицу, а не убегать, не пытаться снова спрятаться. Она чертовски устала от этого. Почему нельзя просто поговорить? Почему нельзя спокойно решить все? Почему она никогда не может сделать что-то важное сразу, а тянет?! Нет, ответ был вполне понятен — она слишком боялась. И этот страх настолько въелся во все ее существо, что она не могла от него отделаться иначе как не воспринимая себя частью этого мира. От этих невеселых мыслей Амариллис вздохнула, покачав головой и прикрыла глаза, избегая взгляда Бруха, что обернулся на ее слова. А вот фон Шварц только сейчас смог сполна понять, что именно было не так — она, пусть и управляла голосом пьяными толпами, развлекала их и рассказывала истории, но она не была… частью этих историй, всего лишь рассказчиком, что не переносит это на себя. И сколько бы неприличных намеков она не делала, она делала это только для того, чтобы разозлить, развести на эмоции, не испытывая особо ничего. Кажется, тогда его слишком уж захватывали эмоции, чтобы он рассуждал о том, насколько она была серьезна, но сейчас, когда он заглянул на долю секунды в ее усталые глаза загнанного зверя, ему показалось, что ответ был так близок и так ужасно прост… — А зачем мне искать вас за пределами этого дома? Вы уже извинились… и признали свое поражение. Быть может, я не куртуазный горлопан, но рыцарская добродетель мне не чужда. Если вы не поняли до конца что сделали, — он позволил себе усмешку, — Советую изучить лучше то, о чем ваши истории певчая. А ленту я, пожалуй, сохраню, в конце концов, пускай сама она мало имеет веса, но она — символ случившегося.ю — довольно прямо ответил на ее слова Гюнтер, не став впрочем разжевывать детали, зачем он так поступает. Лента легла как влитая и, словно бы постепенно пригревала. Его победа. Ее поражение. — Просто не стоит так оскорблять меня вновь. Сказать честно, если бы тогда не песня о «Господине Горных Дорог», я бы позволил вам спокойно уйти с моей земли, хотя обычно незваных сородичей я, после охоты на моей земле, предпочитаю убивать. Горькая улыбка тронула ее губы. Так он так на песню взъелся просто потому что она слишком много воспоминаний подняла? Глупый. Глупый рыцарь. Но вот мысль о том, что же значит лента… Ну дамы отдавали, говорят, ленты… Но это же не про нее? Какая она дама? Из нее даже крестьянка не то, чтобы хорошая. Просто работник пера и языка. Острот. Шут. Бессмысленный и заметно-незаметный, каких множество. Бессмысленная и обреченная на собственное поражение в любом начинании. — Мои песни… Они не касаются меня. Разве я похожа на даму? — Отчасти в ее голосе скользнула грусть, но она говорила все равно с легкостью, растягивая розовые губы в улыбке. — Что ж… В любом случае, на бис ту песню повторять не буду. И, вы сами можете вспомнить, я никого не выпивала на ваших землях. Не успела. И не сказать бы, что планировала. — Какие бы не были у вас отношения с кланом, певчая, в вас ощущается проницательность и умение найти уязвимые… болезные точки. Тогда у вас это получилось даже слишком хорошо., — хмыкнул с долей горечи рыцарь, продолжая, — И то, что ваше пение бередит душу, лишь сделало удар еще более болезненным. А насчет дамы… как по мне неплохо тянете. Получше многих я бы даже сказал, во всяком случае по красоте уж точно, особенно когда поете. Помню, в те времена, когда вы изображали мальца, после вашего пения многие мои знакомые сомневались в своих, хехехе, интересах. Он гадливо улыбнулся, явно вспоминая что-то приятное. Явно ностальгировал об остротах таких же, что Амариллис оборачивала против него самого. — Отчасти это моё проклятие. Или благословение, кто знает? Говорить прямо то, о чем предпочитают забыть. И доставать то, о чем не считаю нужным говорить, — в этот раз её улыбка была искренней. Даже… Скромной? Особенно на моменте с тем, что некоторые сомневались в своей ориентации. Это же означало, что парня она сыграла достаточно правдоподобно… Да и, что уж говорить, слушать про последствия своих действий ей всегда нравилось. Приятно знать, что ты повлияла на что-то достаточно глобально и что твой план сложился как нельзя лучше, — Спасибо… М… Ну… Я просто отдаюсь музыке. А люди, да и не-люди тоже, увлечённые делом, весьма и весьма красивы как по мне. Вы… Сегодня тоже были, кхм… Недурственны в «шинковании». — О, благодарю за комплимент. Просто для меня это в какой-то мере основное занятие моей не-жизни, — усмехнулся Бруха, после чего добавил, — И такая улыбка вам идет лучше, чем ядовитая усмешка, певчая. Можно даже обмануться, не зная вас, и посчитать невинной овечкой, не ведая что под овечьей шкурой хищно щурится лиса. — Да что вы, это, как вы сказали, констатация факта, верно? — слегка отсвечивающие синим покровом ночи, зеленые глаза с примесями неяркого тлеющего алого оттенка, посмотрели прямо, мягко, почти по-оленьи безобидно, чтобы лёгким изгибом бровей стать снова хитрыми и осторожными, — А что до глаз… И то, и другое — всё есть я. И лучше быть лисицей и зайцем сразу, чем только кем-то одним. Знаете ли… Девушкам в любое время небезопасно путешествовать в одиночку. Мало ли что… Может приключиться. — Быть зайцем как-то для меня, леди Амариллис, да и выйдет он из меня… не очень, — Бруха довольно выразительно развел руками намекая на свою стать которую подчеркивали латы, точнее то, насколько естественно этот громила их таскал, — Ну, а опасности путешествий… мне понятны. Хотя странствовать будучи мрачным рыцарем в шипастых латах безопаснее — не каждый рискует такого атаковать. — Это для вас все так просто… Впрочем, не важно, — взгляд Ласомбры невольно проследил за его движениями и за тем, с какой легкостью он носил тяжеленные даже на вид доспехи, слегка усмехаясь. Сама она не то, что такие — она никакие латы себе позволить не могла. Подняла бы легкие, даже бегала бы, но это было неудобно и непривычно, а так… В простой одежде, даже в этот раз женской, практически без оружия да с инструментом, она очевидно представляла из себя легкую добычу для жадных до наживы. И ей приходилось на своем пути отбиваться не от одного содомита, что желал воспользоваься слабостью девушки, но… Кто ж знал, что эта дева — вампир и умела дурить головы так, что никто даже и слова сказать не успевал? И не сказать бы, что она намеренно играла на показанном Брухой благородстве, скорее правда пыталась объяснить тому, кто живет в отличном от ее собственного мире что-то… И она понимала, что это идея бессмысленна с самого начала, но то ли место так благотворно на нее действовало, то ли тот факт, что ее и правда не пытаются прибить развязывал язык. — Для меня, да. Того меня, что есть теперь… И пусть в это поверить трудно, но я был таким не всегда, — согласился с ней Бруха, смотря на нее с… непритворным пониманием, — Сменились декорации и одежды, сменились лики людей и тварей, поджидающих путников на дорогах. В остальном опасности и проблемы странников остались старыми. Когда-то я тоже был юнцом, имеющим лишь обломок бронзового клинка да тряпье оставшееся от моей одежды. И полную горсть сородичей, жаждавших отправить меня следом за моим сиром и немалой часть братьев и сестер. В голосе Бруха звучали смесь ностальгии и горечи. Прикрыв глаза, фон Шварц погрузился в воспоминания, воспоминания о тех временах когда у него вместо этой фамилии было разве что прозвище «Черный», Вентру на хвосте и бросившие тогда еще молодого Бруха на произвол судьбы спасающие себя сородичи. — Но вы живы. Кхм… если можно это так назвать, — сказала Ласомбра, интуитивно понимая, что нащупала еще более слабое место, сейчас полностью открытое для ее удара, но не нанося его. Напротив, показывая, что она не будет делать ему больно. По крайней мере сейчас. Да и в целом… Азарт погони схлынул. Их маленькая игра была завершена «торжественным вручением» ее платка — и черт бы побрал эту рыцарскую любовь к романтизации ненужной хрени — и теперь задевать его было, откровенно говоря, бессмысленно и скучно. — И, уверена, вы успели свершить хотя бы часть мести за тех, кто был вам семьей. Своего же Сира она если и помнила, то только по тому, как он, узнав, что в ней была кровь феи, решил уничтожить ее, хотя еще совсем недавно, когда она была смертной, подобрал на улице, дал еду и одежду, научил играть на музыкальном инструменте и петь псалмы молчаливому безответному Богу. Она тогда была готова даже поверить, что этот самый Бог существует, раз дал ей такого замечательного человека в воспитатели. И пусть он путал ее пол, и не считался с ее мнением, но он заботился о простой девчонке, что осталась одна на улицах Рима. Много ли таких детей было кроме нее? Конечно, много. Но он выбрал именно ее и тогда Амариллис так старалась соответствовать его желаниям… Но потом случилось обращение. И ненависть. С тех пор она и бежала, бежала без оглядки, изредка убивая и становясь сильнее скорее интуитивно, чем при помощи тренировок. — Верно. Я выжил… жаль, что о мести того же сказать не могу. Едва ли я когда нибудь увижу гибель проклятых Вентру в полном составе, — вздохнул Гюнтер, — Но да ладно, певчая, сейчас меня зовут Гюнтером фон Шварцем. А как мне обращаться к вам? — Ничто не мешает устроить падение… Иначе, — заметила Ласомбра, слегка улыбаясь и хитро прикрывая глаза, в которых заиграли огоньками дьявольские отсветы, — Мне они тоже… Досадили. И должны отплатить, но это будет позже. А пока… Моё имя — Амариллис Брезо. Она развела руками, слегка оживляясь и протягивая ладонь для рукопожатия: — А вас Гюнтер ли зовут? Или это подставное имя? Помнится, лет сто назад вы носили иное… Имечко. — О это мое имя, но и не совсем… просто у меня четыре имени. Гельмут Гюнтер Бальмур Брюн фон Шварц. Для на публике же я называю лишь одно из них. Для окружающих же у рода фон Шварц есть четыре имени которыми традиционно называют членов рода. Вот и все, — вместо рукопожатия он, приподняв ее ладошку, поцеловал ее тыльную сторону, выказывая уважение к ней как к Леди и с ехидной улыбкой наблюдая как Ласомбра вздрагивает — она не получала, видимо, даже таких «комплиментов», — Бывает довольно удобно, особенно когда имеешь дело с теми, кто чует ложь. Девушка вздохнула. Мало того, что он имел наглость обойтись с ней как с «леди», словно нарочно издеваясь, так еще и обвел ее вокруг пальца так просто! Она не думала, что все могло быть так просто. И этот ларчик открывался… Слишком просто. Это не могло не напрягать. «Какого дьявола?!» — Возмущенно подумала Ласомбра, собирая самообладание в кулак и уважительно кивая ему: — Весьма… Предусмотрительно, сородич. И действительно удобно. Примите мое уважение вашей изобретательности. Вы, признаться, поставили меня в тупик. — Просто вы, Амариллис, как и большая часть сородичей, привыкли к сложным изощренным решениям, открыто упуская простые и понятные пути. Они, как слишком простые и очевидные, отбрасываются… и тем самым удобны таким как я — более простым и приземленным, но обладающим житейским опытом. Ведь о них слишком часто забывают, — качнув головой ответил Бруха, — В итоге любители сложных комбинаций подчас раскрывают себя на мелочах… а обычный потомственный рыцарь с поместьем в окрестностях Вены всем понятен, имеет свои мрачноватые странности и привычки, но эти привычки и странности понятны и не привлекают внимания, ибо слишком незначительны, чтобы привлекать какого-то политикана-подозреваку. И от того нахрен никому не сдался, кроме как очередное копье в безликой массе низкоранговых рыцарей и мелких аристократов. Она понимающе улыбнулась и покачала головой, беря на заметку и подобный метод… Незаметного существования. Но это был отличный сюжет: — Как сказать. Как сказать. В отличие от истинных политиков, что родились, казалось бы, в этом змеином кружке, скорее… я люблю комбинировать методы. От более простых и понятных до наиболее похожих на те, что любят использовать уже Мои собратья по линии крови. Ласомбра поправила волосы и одежду, переключая свое внимание на нее и сосредотачиваясь на усвоении нового для нее «урока» жизни. Полезного, очень явного и… Простого. Да и от кого… От Брухи, который, впрочем, как и его «откровение», тоже был полезен. И был полезен даже тогда, когда не загонял ее, как заправская овчарка, взявшая след. Это было определенно новым ощущением. Еще и «этикет» пытался на ней применить, поцеловав тыльную сторону ладони. Нет, она, конечно, привыкла к тому, что дам приветствуют именно так, но она не была частью этой системы, тонко настроенной и привычной модели, что она описывала в своих песнях. Она скорее бы приняла грубо протянутую руку, пожала ее с силой, а не ощущала себя и без того хрупкой «ледей», которая ничего тяжелее украшений в руках не держала. — Разнообразие методов дает больший простор воображению. И проявлению пороков каждого. Вне зависимости от того, чудовище ты или человек, — заключила она, убирая руки за спину. — Главное, собирая химеру, не запутаться в её элементах и удачно их состыковать, — ответил Гюнтер, наклонив голову к плечу, — И все же, если позволите, дам небольшой совет. Пускай барды и менестрели стоят несколько в стороне от обычных отношений в обществе и средь сословий, они все равно имеют определенный… след, оттенок своих привычек. Будь то пустившиеся в странствия бывшие крестьянские сыновья, младшие дети аристократов или бюргеры. Вы из этого ряда несколько выбиваетесь, несмотря на казалось обыденный образ… есть что-то странно-настораживающее. Непонятное. А непонятное люди и не только опасаются сильнее всего. Человек ты иль чудовище, неизвестность пугает. А мы люди настолько насколько мы осознаем себя кем-то близким, схожим к людям и насколько крепки наши опоры иначе слишком уж стремительно обращаемся лишь в безумных зверей. И да, я понимаю как это звучит от Бруха… но мы как раз понимаем в этом балансировании на грани больше многих. В силу необходимости, так сказать. Бруха хотел предупредить своего сородича от ошибки, предостеречь от… самой себя. Она слишком ярким следом оставалась в сердцах каждого, кто с ней сталкивался. И это не могло не заставлять фон Шварца, осознающего странную… Заботу? Об этой вампирше, напоминать ей об осторожности, если не на правах старшего, то хотя бы из банального чувства солидарности. Они оба бежали, но в разные стороны и совершенно по-разному выбирая каким именно образом бежать, куда. У него были те, кто помогли ему выбраться из того ада, в который он погрузился, отпустив Чудовище на волю. Она же изначально все делала сама. Возможно, от того, что отталкивала любого, кто к ней приближался, возможно, от того, что рядом с ней вовремя никто не оказался рядом. — М… Аккуратное сшивание — это не то, что мне хочется оставлять после себя. Оставаться тем, кто своим юмором и откровенностью пытается уничтожить моральные устои, создать собственное… Нечто, — Ласомбра улыбнулась, — Мне не нужно быть незаметной или не-выбивающейся, со стройной легендой и не менее стройными и не подозрительными действиями. Напротив, оставлять след — это именно то, что нужно. Она слегка усмехается, посматривая на Бруху хитро-хитро: — Понимаешь ли… Безумие Зверя и то, что делаю я — это несколько разные категории. Если мне надо создавать образ странного и непознанного, то Зверь — это и есть непознанное, — пояснила она, снова цепляя Бруха, но беззлобно, прекрасно понимая, что у того, кто так легко… «воспламеняется», знакомство с его личным Чудовищем слишком уж вероятно. — Хех, не удивительно, что за вашей головой охота, — хмыкнул Бруха покачав головой и улыбнувшись. Всё же он сам был далеко не кроткой овечкой, — А вот насчёт Зверя я не согласен… Непознанное… Зверь — это не нечто непознанное. Зверь — это мы сами, наша суть как чудовища и бешеной проклятой твари. Зверь — это мы сами, то что мы не желаем видеть в себе, отчего и носим личины благородства и аристократии, лишь чтобы забыться в них, срастись с ними, отстраниться от себя, заключая внутренне Чудовище в клетку своих устоев и догм. — В этом есть свое очарование, разве нет? — спросила девушка, складывая руки за спиной и слегка наклоняясь в его сторону, — Мы все — Звери. Но лишь частью. Я приближаю себя к давно утраченной «человечности» через ощущение того, что я отличаюсь. Противопоставляю, а не становлюсь частью… Вы же — другой. И это нормально. Ее тон с «вы» на «ты» скакал так же естественно, насколько она очаровывала своей природой, создавая не слишком привычное, но, тем не менее, благостное, впечатление, и одновременно раздражая этим самым странным «очарованием» тяжелого и вредного характера: — Они — может и носят. Забывают, кто они есть, но неужели это скучное занятие может кому-то так нравиться? Уж лучше доставать все самое сокровенное, трогать нутро, перебирая его и отпуская уже в «новое». — Звучит неплохо все, кроме последнего. Не люблю когда кто-то копается у меня в нутре или тем более в голове. Первое значит, что кто-то вбил руку тебе в брюхо и ситуация полная задница, а второе со мной пытался провернуть один Вентру, но укоротился на голову, — фыркнул фон Шварц, впрочем без особого осуждения, — Такой подход дарует тебе много врагов… Что тебе только в радость верно? Ты ощущаешь себя живой ощущая чужой гнев, злобу, ярость, желание тебя убить. Наслаждаешься от всей души погоней и охотой с собой в роли дичи, со смехом оскорбляя охотников и ускользая в тени довольная своей победой. — Разумеется. Как иначе? Погоня. Безумие боя. Веселье. Азарт. Это игра, где жертва становится охотником. А охотник — жертвой. И это весело. Это… Отвлекает их от своих разумеется оооочень важных срачей между бладлайнами, распыляя силы и уравнивая шансы каждого на победу. Она улыбнулась, а потом махнула рукой, выпрямляясь, словно молодой ученик, что выучил урок и сейчас получил похвалу у учителя: — Разумеется, именно это ждешь от Ласомбры, да? А нет. На самом деле мне просто интересно смотреть на ярость. На Зверей. Потому что они много лучше «человеков». По крайней мере искренней. — Вы, скользящие среди теней, всегда выбираете извилистые пути, в том числе и в том чтобы чувствовать себя живыми, — ответил Гюнтер, после чего, помрачнев покачал головой, — Ликаны, звери, да те же «человеки» лучше, чем Звери. По одной простой причине. Становясь Зверем, ты теряешь рассудок. Тебе плевать на все, ты просто будешь убивать и жрать, но больше убивать, пока контроль не вернётся рассудку или получившуюся бешеную Тварь кто-то не упокоит. Даже по меркам животных — это опустившееся и безумное существо. Чудовище, которому не место ни средь людей, ни в природе. Не согласился с ней Гюнтер фон Шварц, прекрасно помня себя в том состоянии. Ярость, что его затапливала, ненависть ко всему миру и ни одной мысли, ни одного проблеска, тонкого лучика надежды… Надежды на то, что он снова обретет рассудок. — Они просто умеют развлекаться. По-особому, — сказала Амариллис, — А я просто мирно развожу на эмоции каждого, кому «повезет» попасть под мой язык и плохое настроение, — Она задумалась, слегка покачиваясь с пятки на носок и обратно, задумчиво посматривая по сторонам и рассматривая Бруху, убранство комнаты… — Но даже если вы и правы, в любом случае, мне кажется, что доставать пороки периодически… Это заставляет людей узнавать себя получше. Готовиться, не расслабляться. Становиться собранней и внимательней к деталям. Впрочем, не думаю, это уже вам надо. Она несколько виновато улыбнулась, останавливая свой взгляд на своей ленте на его руке, но ничего не говоря по этому поводу. Она так старалась ее расшить… Потратила последние деньги на красивые нитки и сейчас творение ее рук, слегка неказистое и старое, покоилось на руке этого Брухи как символ его победы. Приятно ему? Сердце кольнула обида на себя. Ну кто ее за язык то тянул! — Ну, справедливости ради, на эмоции ты развести умеешь в любом своем настроении. Как в плохом, так и в более светлом расположении духа, правда там и эмоции другие, — подметил фон Шварц, после чего усмехнулся, — Но да, тебе больше знакомо желание доводить до ярости и жажды тебя прибить. Бруха слегка улыбается. Он приоткрыл для себя это явление по имени Амариллис Брезо. Оно само открылось для него своей частью, а он… Был совсем не против понять, что же это такое за существо. Совершенно не похожее на тех Ласомбр, что ему удавалось встретить. Как жаль, что ее красивое лицо сейчас, то ли от разговора, то ли от того, что она сама по себе была устала, залегли контрастные тени, оставляя неприятный осадок: — А насчет усталости… понимаю. Даже самое любимое дело может приедаться если им заниматься постоянно. Ты любишь вытягивать из разумных наружу их пороки, я люблю сражаться… Но мы же не занимаемся этим постоянно и без продыху? Заметив ее взгляд на ленту, вампир приподнял бровь в вопросительном жесте, а, Ласомбра усмехнулась и уточнила, переводя взгляд на ленту на руке снова: — Да просто смотрю. Неплохо смотрится на черном. И, возвращаясь к теме… Нет, не занимаемся без продыху. Надо… Отдыхать? Наверное. Впрочем, это бессмысленно. У меня есть две ночи на то, чтобы «собраться с силами» и потом мой путь заново побежит змеей. Погоня. Да и касаемо ярости, мне… — она слегка прикрывает глаза и вздыхает — Ну… Как бы тебе сказать. Мне привычней именно ненависть видеть, чем любовь и обожание. Толпа… Она бесчестна и ей слишком просто внушить любой спектр чувств, а так, чтобы долго общаться с кем-то… Не сказать бы что было слишком часто. — Хмм… Не думала попробовать распробовать другие спектры отношения к себе? Все же ненависть быть может и привычна, но это не причина направленно заставлять ненавидеть себя… Толпа же действительно создание еще более ветренное чем мифическая удача, она и привыкнет к тому, чтобы отталкивать тебя также, как ты отталкиваешь ее, — хмыкнул под конец Бруха, после чего хищно усмехнулся, — Ну, в любом случае, если у тебя на хвосте будет разозленный Вентру, можешь пробегать мимо, с радостью разомнусь. — Распробовать? — она наклонила голову набок, несколько мрачно посматривая на Гюнтера, который хмыкал и кхекал, предлагая странные вещи — Никогда не поздно попробовать, но… Это сложно. Хм… Если внезапно захочу поучиться новому, посетите ли вы мое новое «выступление»? — Буду не против. Все же я не врал тогда, когда говорил, что мне по душе твоя музыка. Потому и тянул. Хотел услышать еще немного прежде чем погасить источник этой красоты. — пожал плечами Гюнтер с убийственной прямотой говоря о своих действиях при их прошлой встрече. — Что ж… Значит вы всё же не врали на тему того, что вам правда и нравится моя музыка, — в её тоне появилась нотка удовольствия, которую она не пыталась скрыть. — А я уж думала, что вы решили просто мне сделать приятно, чтобы усыпить бдительность и потом прервать мою песню навеки. Насчет же ленточки Гюнтер задумчиво посмотрев на руку согласно кивнул: — Да довольно неплохо. Поэтому там и повязал. Да и не в тех мы отношениях, чтобы ей украшать мое оружие. Улыбается слегка наивно и почти по-мальчишески задорно: — Можете не стесняться и вешать куда угодно. Хоть на мою шею ее повяжите висельным узлом. Или выкиньте. Он кидался не с целью показать вам мое расположение, — поясняет Амариллис, разводя руками, — Откровенно говоря, эта лента делалась из того, что я смогла насобирать и вручную, так что она… явно далека от совершенства. И такому серьезному рыцарю, наверное, она все же не совсем подходит. — Ну, мне она как раз здесь по душе. Не мешает, на виду и хорошо смотрится. — Ну, в таких вещах я предпочитаю не лгать. Да и лгун из меня не очень… полагаю вы бы ощутили ложь или как минимум лукавство если бы все было иначе. И лента, и ваше пение… Обе эти вещи бередят мою душу, Певчая, — он пожал плечами, — Признаться честно, если бы не эти юнцы, столь нагло показавшие свои намерения, полагаю, концерт продлился бы больше… И я получил бы больше удовольствия перед охотой. Впрочем, я донес до наглых юнцов всю глубину моего недовольства, — не стал лукавить Бруха, заодно слегка щеголяя своими возможностями, словно бы Ласомбры на той охоте не было. — Да, я видела. Впечатлилась вашими умениями, — кивнула Ласомбра, облизнув совершенно фривольно губы, словно съела что-то очень вкусное и доставившее ей истинное удовольствие. Впрочем, так все и было. Ей понравилось видеть смерть своих Сородичей, которых она… Даже за своих не считала, откровенно говоря. — Кстати,… Какие планы у вас на ночь? Могу продолжить петь для вас и хозяина этого поместья. Раз уж вы посоветовали мне… Поучиться новому спектру отношений. Взгляд упал в пол, а сама девушка немного неловко улыбнулась. Подкалывать его не хотелось, так что она поспешила пояснить: — Ну… Я к тому, что просто послушать предлагаю… — Хех. Я буду только за. Все же каждый раз когда нас сводила судьба вы радовали мой слух песнями… ну кроме одной. Но насчет нее мы вроде все прояснили, — довольно кивнул Бруха… на удивление даже подбадривающе ей улыбнувшись.