Танцевать с его Лоа

Яркие переливы ночного города пленили красками молодую Ласомбру, что сейчас направлялась посмотреть на редкое зрелище — на Маскарад. Настоящий вампирский Маскарад, который специально организовывался для того, чтобы дать передышку каждому вампиру, что не хотел быть узнаным. Одним из таких вампиров была и Амариллис, что сейчас, надевая на себя маску лисицы с озорством и безрассудством. Еще пара скандальчиков, подорванных авторитетов и маленькие веселые шалости были в сегодняшней ее программе минимум. Этот город должен был быть готов к тому, чтобы с радостью влиться в веселую погоню за ее головой. И быть готовым к тем, кто придет после нее по следу. Должен быть готов защищать себя и жителей. А что может быть лучше, чем вызвать всеобщую тревогу и снизить потери? И Маскарад мог ей помочь. Внешне безопасное время для каждого, где нет места вражде и боли, о том, что придется куда-то стремиться и убегать. Опять. Снова. Сейчас, в Венеции, закрыв маской достаточно приметное лицо, она с радостью предвкушала теплую летнюю ночь, что змеилась отсветами свеч по водной глади каналов и освещая скрытые приятными сумерками улицы, что скрадывались в полумраке и скрывали разряженные фигуры, облаченные с иголочки. Может вовсе стоило изменить себе и отдохнуть от привычного образа шута? Амариллис в ответ на свою мысль покачала голвой. Она не будет искажать свою Маску даже на таком мероприятии, скрывая натуру Энигмы — непознаваемого, но изучаемого объекта. Она осмотрелась и прислушалась к шуму толпы. Сейчас она не раздражала, скорее напротив, успокаивала и давала чувство призрачной защищенности. И среди этой легкой на подъем толпы она четко различала пение менестреля. Приятная ритмичная мелодия местного горлопана ласкала слух, а слова ее песни на знакомом языке заставляли подпевать, разнося мелодию по сторонам: Ты сжимаешь меч, но он слишком тяжелый для тебя, И ты веришь снова, что в темном образе Ты кажешься другим сильней! Сбрось свои доспехи и хватит крови, Ведь она к свету не приводит, И кто кто дал тебе право людей в Ахалат отправлять, Снова и снова. Бруха, сейчас известный в миру как Брюн фон Шварц не особо любил такие балы, маскарады и в целом крупные праздники, но его пригласил один из старых знакомых бывший при всей его любви к пафосу и театральщине хорошим рубакой и не уважить просьбу старого товарища Бруха подумал, что будет не уважением к заслуживающему лучшего отношения товарищу… Посему он и был здесь в по иронии светлом, почти белом костюме и прикрывающей приметную бруханскую рожу маской Медведя. Да. Его друг решил, что обрядить «Черного рыцаря», что привык к вороненой стали своих доспехов и не был готов их променять ни на что другое, в белое, сказав, что это будет очень забавная ирония. И, не став с ним спорить, Брюн одел предоставленные ему вещички, внутренне кривясь от стойкого ощущения несоответствия его внутреннего содержания и количества белого — святого цвета на своем костюме… Уже на самом Маскараде, его не особо привлекали личности участников, скрытых под масками. Они были явно «старожилами» подобных мероприятий. Или просто были завсегдатаями балов и приемов, превнося эту напыщенную помпезность и на Маскарад, что проходил на открытом воздухе, создавая более простую и озорную атмосферу этого места. Вместо общения с такими людьми и не-людьми, вампир предпочел любоваться костюмами, пошивом и качеством ткани да держаться ближе к музыкальному помосту, по иронии, при всем его желании прибить одного сородича-менестреля, и в попытках его отыскать и услышать хотя бы краем уха, а, посему, часто прислушиваясь к музыке тех или иных музыкантов, он в какой-то момент признал, что окончательно пристрастился к музыке. И все равно было что-то не то в пении других. Оно не рождало такую бурю чувств в его сердце, не заставляло возноситься и сразу же падать ниц, не заставляло гореть в бессильной ярости и не вынуждало сопереживать героям ее песен. Что же не самая странная и извращенная страсть по меркам их рода, чего уж там. Прислушавшись к одной из песен, он не сразу заметил как, оказавшись рядом с другой гостьей — девой в травянисто-зеленом платье с растительным и явно сделанным ею самой узором, — начал подпевать, прикрыв глаза и отдавшись музыке. Приятная, она расслабляла и успокаивала, немного отличаясь от обычного ощущения от музыки, что он слышал. Подпевал он негромко, отчего его хрипловатый низкий голос мог расслышать только кто-то, стоящий близко, и он… Не хотел признавать, но ему хотелось бы, чтобы его услышал хотя бы кто-то. Девушка не сразу заметила подошедшего, погруженная в музыку и отдаваясь ей практически целиком. Она пришла развлечься и музыка определенно входила в план ее развлечений, и среагировала только на негромкий низкий голос, совершенно не стесняясь оборачиваться к приятному мужчине в светлых одеждах. На ее лисьей маске, казалось, появилась хитрая улыбка, а сама она только громче запела в унисон с менестрелем тонким высоким голосом, разбавляя музыку и шум толпы и привлекая внимание. Он вполне подойдет для начала ее шуточной экспансии по территории этого Маскарада, где каждый хочет выделиться. Каждый… Кроме, казалось, этого самого простого человека. В белых одеждах, он больше походил на пилигрима, несущего груз веков, чем на того, кто пришел развлечься и развеяться в поисках легкого и необязывающего общения. Какой-то черт дернул ее скорее в шутку подать руку тому, кто подпевал также, как и она, призывая к танцу с ней и несколько меняя характер мелодии, что тот менестрель позволял сделать, словно чувствуя ее настроение и меняя тон собственной песни: This is a requiem, for the harlequin The great pretender, crashing' down with style Here's to the fall of man, fame to dust To fortune, to sand The great surrender finally arrived This is how the requiem loves the harlequin Wake up, your chains are porcelain Like a phoenix from the ashes we will rise again This is what the requiem loves to hear you sing To the beat of your fool heart hammering Бровь под маской белого медведя, как это назвал неугомонный друг Бруха, слегка приподнялась, когда его товарищ по подпеванию решила похоже то ли в серьез, то ли в шутку пригласить его на танец, но… почему бы и нет. Он не собирался трусить и робеть, поэтому приняв поданную руку, отвесил женской ручке поцелуй на тыльную сторону ладони, после чего перехватил, уводя в танцевальное па в тон мелодии. Если эта лисичка решила поиграть с медведем, то он не против… В конце концов он имеет право просто отдохнуть. Ее руку любезно, по законам вежливости поцеловали и закружили в танце. «О, у этого еще не до конца отсохли приличия,» — заметила про себя вампиршка, улыбаясь под маской и позволяя себя вести в этом танце в качестве, если не подарка, но основы для маленькой шалости. — Стоит ли мне вас называть Белым медведем или… есть иное имя у столь вежливого господина? — просила Амариллис, посматривая на высокую фигуру и считывая реакции его тела — как отреагирует, что сделает — за подобным было интересно наблюдать и читать его словно древние церковные книги с совершенно знакомым содержанием, исследовать и проверять. Да и маска лисицы, что была на ней надета, в кои-то веки обязывала ее к подобным хитрым действиям, к легким танцевальным движениям, гармоничным и не мешающим демонстрировать сложение хищницы, а не жертвы. — Можете называть меня просто медведем… Белый цвет мне, признаться честно, непривычен, хоть старый друг и убеждал меня, что мне весьма идет, — ответил тот продолжая крутить ее в танце. Несмотря на ровный голос, она могла ощутить нотку… неуютности-непривычности-странности окружения для ее партнера по танцу, будто тот крайне редко бывает на таких мероприятиях, отчего в Лисице все больше разгорался азарт показать такому «наивному», нет, скорее неискушенному светскими мероприятиями товарищу все прекрасные ощущения, которые можно было получить от мимолетной связи. пусть даже и дружеской. Маска Медведя ему подходила — двигался он по меркам изящный танцоров несколько тяжеловесно и будто неуклюже, но ни разу не оттоптал ей ноги, разве что в движениях был резковат… это был явно воин, а не плясун. — О, что ж, господин Медведь, — она слегка усмехается, свободно хватая его за руку и утягивая в сторону все более активно танцующей толпы, — зря он согласился с ней потанцевать, теперь… он не отвертится от еще минимум пары танцев и смен мелодии, — Даже если белый цвет вам непривычен, он вам к лицу. Лисица усмехается и слегка, кажется, фыркает, наклоняя голову вбок, но не прекращая следовать за мелодией танца, иногда корректируя движения своего партнера в виду меньшей его опытности в подобных делах. Легкость, с которой она танцевала… Давно она не ощущала подобного. Может быть этот Медведь был каким-то особо древним вампиром и умел следить за реакциями и желаниями своего спутника не хуже нее самой? Но так было даже лучше, ведь тогда он сможет с большей вероятностью насладиться вечером… А, может, оан станет поворотной точкой в судьбе этого затворника? Из этого бы вышла чудесная история. От этой мысли Лисица едва ли не замурлыкала, разбивая свою маску Лисы, но сдержалась, просто всем своим видом излучая удовольствие от их небольшого кружения друг с другом. — А что же вы так, на балы не ходите совсем? Или просто молоды слишком для такого? Хотя… — она явно театрально задумалась, давая ощутить всю драматичную театральность установленной паузы, — По голосу не скажешь. Скорее, напротив, слегка подзабыли танцы этого времени. Откровенно говоря, я тоже их не особо хорошо знаю. Не ложь, но она явно недоговаривала о качестве своих навыков, предпочитая принижать собственные заслуги перед кем-то вроде него. Были ли это намеренно или вышло от скрытой за напускной игривостью неуверенности — Бруха определить не мог. — Возможно… хотя по жизни я предпочитаю цвета потемнее, не столь яркие как сияющий белый, — ответил тот в общем то и не пытаясь отвертеться от танцев. Он замечал усмешки Лисицы, и усмехался и сам представляя как они выглядят со стороны — хрупкая молодая леди и несколько неуклюжий на вид здоровяк, что кружатся в неловком, несколько неподходящем для их времени танце. — Тут дело не столько в том что позабыл, сколько почти не знал… все же я редкий гость на подобных сборищах, — дополнительно решил пояснить Брюн, выразительно хмыкая на ее неуверенность — она, несмотря на то, что формально передала полный контроль над танцем ему, но все равно подсказывала почти незаметно то яркими глазами в прорезях маски, то в еле заметных жестах по его руке, что она держала на удивление крепко для хрупкой леди. — А вам, мне кажется, идет, — слегка улыбается девушка, увлекая его в центр танцующего сборища и прекрасно понимая, что ему это будет мягко говоря не очень комфортно, но зато… зато какую пользу он может извлечь из этого для себя, теряясь в толпе вместе с ним, — О, живете на отшибе? И да… Не против, если я вам тогда немного помогу? — спросила она уже напрямую, понимая, что рисунок танца засчет ее помощи все же несколько смажется, превращая их из ведущего и ведомой в относительно равных по своим действиям партнеров по танцу, что может не понравиться кому-то чресчур гордому да скорому на расправу. Как тот Бруха… — Не буду спорить, миледи. — слегка кивнул тот головой на её слова, следуя за ней в центр сборищах и все больше вынужденный следить чтобы не отправить кого то на пол просто зацепила плечом, — Да… У меня есть небольшое, но уютное поместье, где я убиваю дни охотой между призывами на очередные битвы… Он говорил от всего сердца и на самом деле чувствовал себя и правда не совсем в своей тарелке, растерянно посматривая на девушку рядом с собой и улавливая каждое ее движение в ожидании подсказок. И она это вполне явно ощущала, судя по ее внимательному вопросу, — Хо… Буду скорее рад, мне роднее седло дестрие и копье в руках, чем эта пляска… — признал в конце концов поражение Бруха, разводя руками в стороны в жесте оправдания. — Да я и вижу, что к копью вы приучены лучше, чем к девичьим рукам, — для Ласомбры сейчас было трудновато обращаться к себе как к женщине, но, что поделать, раз сегодняшнее ее амплуа — леди, то она должна полноценно отыграть свою роль, соблюдая перебивающуюся шаловливыми нотками недавно вышедшей в свет дамы манеру держаться, — А небольшое поместье… Уверена, оно пестрит уютом и слегка мрачным антуражем. Вам оно подойдет. — Что верно, то верно… я старый воин чуждый слов любви или блеска пиров и приёмов… — с долей скорее даже гордости, чем чего-то еще, сказал Медведь, а его взгляд, скользнувший по хрупким почти женственный фигурам юных аристократов и наоборот довольно рыхлым их отцов-придворных, наглядно показывал отличием от кого он гордился, — А мой дом… как по мне уютен и спокоен… Редко я покидаю свою глушь, в этот раз причиной стал зов друга… Что злодейски оставил меня бродить тут в одиночку. На его пассаж Лисица рассмеялась, плутовато огляделась и, притянув к себе в одном из танцевальных элементов мужчину к себе, сказала: — А по вам и не скажешь, что вы… Слов любви от дам и не слыхали. И всё же… Когда-то давно произнесенная шутка была слишком удачной, уже совсем-совсем давно по человеческим меркам, но всё ещё заставляла Лисицу улыбаться и желать ее повторить на ком-то… Но все достойного противника, в которого можно было броситься сомнением в его предпочтениях, не находилось к величайшему разочарованию девушки. — А еще мне кажется, что он просто хотел вам найти хотя бы друзей. Или друга на ночь… Она ненадолго замолчала, а потом вежливым тоном, в котором читалось ехидство, продолжила говорить, сдерживая сладкую патоку яда: — Знаете… вы похожи на розу. Огромный шипастый куст, которому сейчас эти шипы пообрезали. — Возможно, я слишком уж мрачен обычно на вид, — хмыкнул Медведь, приноровившись к танцу и более уверенно двигаясь. Ему все еще было сложнно избегать походов по чужим ногам или сбивания собой с ног, но уже выходило это лучше, чем в самом начале, — Возможно-возможно… Этот щеголь который год ворчит, что я затворник… Услышав же последнее он негромко рассмеялся низким хрипловатым голосом: — Воистину… шипов у меня и правда не комплект в этом костюме… Ласомбра все же угадала — он слишком осторожничал с окружением, так что ее предположение о том, что у него были до этого колючки попало точно в цель. Если бы еще в голове не всплыл тот рыцарь, что обещал ее насадить на свое копье и совсем не в извращенном смысле… Было бы вообще замечательно. — Главное, чтобы не как некоторые… Которые нападают без разбору, — в тоне девушки явно слышалась оскорбленная невинность и непонимание за что же так с ней поступили: — А то, что мрачный… Так разве это страшно? Даже лучше как по мне. Спокойней уж точно. Никто не тронет, никто не посмеет в переулке ограбить. Она равнодушно пожала плечами, — Вот так вот, о… Оооооо, погодите, у вас таки есть шипы? В ее звонком нежном голосе слышится неприкрытое, но явно слегка гиперболизированное удивление и… словно бы довольство сытой кошки, что успела урвать сметаны с барского стола. Повадки были слишком очевидны — он слишком старался не только держаться так, чтобы никого не столкнуть, но дополнительно придерживал расстояние так, словно бы привык к носке более широкого (шипастого, ага да) доспеха/одежды. — Звучит так, будто кто-то оскорбил вас без причины, милая лиса, — с ноткой удивления подметил Бруха продолжая кружить её в танце, после чего ответил, — Да… Ещё с века так два вроде у нас многие стали покрывать доспехи шипами. На самом деле довольно удобно в бою, особенно против любителей кинжалов и слишком близкого контакта. Но вот вне боя приходится быть аккуратнее. — Определенно без причины, — совершенно искренне заявляет Ласомбра, увлекаемая по всей видимости одним из представителей Брух — уж слишком воинственным и одновременно заботливым о «своих» он был. А она знала уже, что вроде бы «новые Бруха» отличались такими чертами, а после поспешила пояснить, — Видите ли… Я в какой-то степени менестрель. И часто мне приходится выступать, чтобы прокормить свои скромные аппетиты. Так нет, некоторые «почитатели» моего таланта несколько оскорбляются содержаниями песен, не понимая, что даже не я их автор! — Ну понравилось — не понравилось, но бросаться на леди с оружием в руках… — Бруха осуждающе качнул головой, — Но могу понять причины… Войны оставляют много шрамов, и далеко не все из них на телах. Дух и разум не редко получают на войне раны даже больше чем тело, так что возможно та песнь надавила на некоторое из них… Скажите там случаем не было упоминаний песков? -… Откровенно говоря, он с голыми руками бросился… — вздохнула «леди», несколько театрально замирая в невинной позе. И все бы ничего, ей можно было бы поверить, если бы не маска лисицы, что сейчас скалилась улыбкой, — Я уже и не помню о чем там пела… Но определенно тогда тот господин подумал явно что-то не то. Но… Тонка фигура девушки качнулась в сторону, пропуская еще одну танцующую пару мимо, погладив ту широким каштановым водопадом волос. — Но… Даже если так, его слова меня вдохновили продолжать свой путь по городам и странам, распевая свои и не очень песни. В ее тоне можно было услышать скрываемую радость и подобие смущения, но потом она спохватилась, переводя внимание своего визави с себя на его жизнь — как показывала ее обширная практика, даже нелюди, а, особенно, нелюди любят поговорить о себе и побольше, так что было бы весьма неплохо узнать его получше и, заодно использовать это чуть позже… Ну как чуточку, возможно даже в ближайшем никогда, — Что же я вам все жалуюсь и жалуюсь, лучше расскажите что-то о себе, господин Медведь! — Знаете… По вашим эмоциям и особенностям поведения… — Бруха ненадолго замялся, подбирая правильные слова, — Гммм… Даже не понятно, ему настолько пришли ваши песни не по душе или наоборот слишком по душе, — хмыкнул «Медведь», — Раз его слова сказанные вам тогда оказались столь… вдохновяющи. Что же до меня… Ну, жизнь моя, по мнению городских, скучна. Объезды владений, охота, как на зверей, так и на чудовищ, и душегубов приходящих на мои земли… Иногда если выдается случай отправляюсь за звонкую монету и обещания доброй драки в другие земли. — Ну… Приятно, когда тебя помнят. А ты не сливаешься в круговороте серых дней… — слегка усмехается в прорезях маски одними глазами вампирша, — Звучите и правда как заправский затворник, что никак не может вытащить себя во тьму ночи Маскарада. И я даже благодарна вашему другу, что он вывел вас в свет. — Неужто такой затворник как я привлекает внимание милой лисицы? — полушутливо спросил у неё мужчина кружа ее в танце. На удивление, ему не претила компания этой дамы, что была легка на подъем и ярка, словно огонек, кружащий рядом с ним, но не обжигающий, а согревающий его усталую душу, — Ну и чего уж там… С неплохой кампанией и эти цветастые карнавалы неплохи… — Вы выделяетесь. И столь искусно стараетесь этого не показывать, что, право слово, оторвать от вас взгляд было бы просто кощунством, — слегка улыбнулась под маской лисица, ей и правда было приятно смотреть на этого неловкого здоровяка, являясь скорее проводником его в неизведанный мир карнавала, яркого и пестрящего людьми, разряженными в пух и прах, — Кстати, можете обращаться ко мне просто по имени — Лис. — Хех, спасибо за похвалу, но тут скорее дело в том, что среди столь старательно плодящих сложности вельмож, моя простота сама по себе вещь необычная… — улыбнулся в ответ Медведь. Она назвала ему имя и он, несмотря на то, что не так давно отказался от того, чтобы назвать свое имя, все же решил оказать ответную любезность, представляясь в ответ, — Как пожелаешь, Лис, можешь звать меня Брюном. — Не сказала бы что она необычна, скорее… Интересна тем, что ты не скрываешь ее. Многие вельможи — сущие простаки, но вот те, кто притворяются простаками, хранят секретов больше, чем можно уместить в одного человека. Или вампира. Тут как повезет, — ее ладошка сжала чуть сильнее руку Брюна после представления, заменяя нормальное рукопожатие при представлении друг другу у мужчин. Интересная привычка, которая не была оставлена без внимания Брухой, — Рада узнать ваше имя. Пусть и на время Маскарада. — Воистину… хитрецы и простецы одновременно и разные… и столь похожие. Будь они люди или вампиры, — Бруха слегка сжал ее руку в ответ, не пытаясь переломать ее изящную тонкую ладонь, но показывая не меньшую, а даже большую силу, бахваляясь ею. Ему, возможно, хотелось показать себя не только в амплуа танцора, но и воина. Впрочем, вредить хрупкой ладони он намерен не был. Как и в целом вредить стоящей напротив лисицы, что смутно кого-то ему начинала напоминать, — И мне приятно познакомится с вами, миледи, пускай и на время Маскарада. — Возможно… Впрочем, нет, не важно, — она вздохнула и плавно, с грацией кошки перетекла с пятки на носок и обратно, останавливая их достаточно продолжительный танец и явно что-то задумав. От этого господина чувствовалось что-то знакомое, что-то весьма… Щекочущее нервы и ей нравилось это. Плавная гладь эмоций постепенно готовилась поднять бурю, и Амариллис совершенно не была против этого, скорее, напротив, была заинтересована в том, чтобы эмоции текли рекой не только у нее, но и у ее коллеги, — Еще танец или.? — Почему бы и нет? — теперь уже усмехнулся Брюн, — Пускай я не сильно люблю танцы, но когда выпадает возможность потанцевать с такой особой, глупо ее упускать. Хищная лисья грация и хитрость забавляли, а ещё заставляли вспомнить о чем-то тревожа память, но к сожалению или быть может к счастью память не спешила вспоминать где и от кого он ощущал подобное, в чем возможно мешала и магия Маскарада, препятствуя узнаванию гостями друг друга. И все же отчего то его тянуло к этой изящной фигурке, возможно, всего лишь возможно и он совершенно не рад, его старый друг был не так уж и не прав притаскивая его сюда… Во всяком случае теперь он ограничится разве что одним поединком… Или погоней за пытающимся отнекиваться от этого засранцем, который совершенно не растерял навык, но предпочитал делать вид, что его удалая молодость осталась в прошлом. — Ох… Спасибо за такой комплимент, — улыбнулась лисица и не смущаясь приблизилась совсем близко и снова завела их в танец, немного помогая мужчине с рисунком новых, еще незнакомых ему движений, и определяя их темп. В какой-то степени она временно стала ведущей, чтобы Бруху было проще понять, что именно надо делать, — Мне тоже приятно танцевать с таким открытым и приятным мужчиной. Не то, что некоторые… — Понимаю… Не знаю насчет вас, миледи… Но меня несколько раздражает когда молодые и не очень дамы разной степени… Миловидности смотрят на меня как на кусок мяса. Особенно когда узнают что я не безземельные странник и все еще холост, — с долей иронии хмыкнул мужчина, не пытаясь взять верховенство в танце и мысленно давая себе оплеуху. Естественно она не может знать какового это, когда на нее плотоядно облизываются леди, — Я такой взгляд привык видеть у тех кто хочет сожрать меня в более… Буквальном смысле. — Нет-нет, Вы не так меня поняли. Я скорее про то, что хотят примаза… — она осеклась, слушая дальше рыцаря со всем вниманием, на которое была способна — он говорил смешные, но вполне справедливые вещи. Может быть, не будь за ней погони, она бы и попытала счастье с кем-то со схожим с этим вампиром характером, но она была вечно в бегах и вечно в гонке, так что завести что-то большее, чем просто знакомые, она не могла, но не расстраивалась от этого, продолжая свою речь: — А как по мне — не важно, холост ты или уже занят, есть у тебя дом или нет дома… Пока ты можешь жить сам и ни о чем не жалеть — нет ничего лучше этого чувства. Идешь на все четыре стороны. Никто не смеет тебе приказывать. И ты один. Никто не будет оплакивать твое исчезновение… Кстати, а девицы то хоть интересные или совсем все печально? — Ну я и сам больше странник по натуре, так что понимаю, о чем ты, Лис, — кивнул Бруха, после чего фыркнул, — Была бы интересная особа, я бы, скорее всего, не был бы уже холостяком. — Не знаю, не знаю. Девушка ведь тоже может… Отказать, верно? — она усмехается и в ее тоне слышится скрытая горечь, — Да и… Вдруг вы уже храните себя для одной единственной, что скрылась после того, как произвела неизгладимое впечатление. Не знаю, кротостью или добротой. Или еще чем. Вроде такое нравится большинству, кто зовет себя мужчинами и не является… — она понизила голос, — содомитом. — Верно. Может. Не всегда, но может… Пускай и реже чем мужчина, — ответил на её усмешку спокойным кивком Брюн, усмехаясь ее вопросам. Они были, словно бы ее собственными вопросами самой себе, которые она удачно вывалила «с больной головы на здоровую», и то он сомневался в собственном здоровье… Так что отвечал и отвечал честно, не ерничая и не считая себя чем-то выше или лучше, — Впечатление… Была одна особа… Не сказал бы что впечатление вышло положительным, но запоминающимся… О да! — Оо, расскажете? — в голосе искреннее сочувствие и переживание за Медведя. Неужели его успела оскорбить какая-то леди и он теперь затаил обиду на весь женский род? Это было бы несколько прискорбно… Такой хороший и завидный кадр пропадает из поля зрения, — Или это секрет? Слегка заинтересованно и хитро смотрит на него, наклоняя голову и сверкая зелеными глазами из тьмы маски, параллельно пытаясь понять, что же это он такого вспоминает и как же с этим можно поиграться чуть позже. — Почему бы и нет… Встречал я эту личность дважды… юнец-менестрель. Не особо умеющий чувствовать публику и подбирать песни, во всяком случае его ошибкой было выдвигать слабо завуалированное предположение в моей… заинтересованности в мужчинах. Как в любовниках. Я это не оценил. Во вторую встречу я его почти прибил, ушел шельмец в окно, шагнул, словно не боялся умереть. Брюн покачал головой, прогоняя наваждение, на него смотрели глаза того юнца, оказавшегося девой, прямо сейчас. Из-под лисьей маски. Или нет? Всего на миг воображение дорисовало ему вид этой… Менестреля и все же… Нет. Его спутница отличалась от того нахала. Была столь же яркой, но менее ядовитой и жалящей, словно оса. — Но менестрель хороший, спорить не буду, — признал он в конце концов, здраво умолчав тот факт, что именно этот юнец заставил его полюбить музыку. — Хм… Знакомая история. Один мой друг… Рассказывал о том, как ее пытались прибить, — намеренная оговорка-проверка. Для обоих сразу. Для Лисицы — показатель, насколько его история совпадает с тем, что помнит она и… Если это был и правда тот Бруха, то это было… Даже веселее, ведь можно заставить себя ненавидеть в двух амплуа! В женском и мужском, что добавляет… Пикантности истории, в которую она собиралась или, если быть более точной, уже давно влипла. Лет двести назад так точно. — Правда не уверена, что это тот самый менестрель. Но теперь он носу не кажет никуда, потому что… — она намеренно понизила голос, — Потому что боится. Впервые за свою длинную жизнь. Он даже отказался со мной на Маскарад заявиться! — Хммм… Ну целенаправленно охотиться за ним я и не собирался… Так что он может странствовать дальше, и если таковым не будет шутка судьбы, то мы не встретимся снова, — пожал плечами Бруха. Яркая ненависть к этому существу поутихла, так что он уже более спокойно воспринимал наличие его на одной с ним земле. И даже допускал, что, если он извинится… Если он признает, что был не прав и что зря оскорбил фон Шварца, он даже останется жив. За то, что умеет красиво петь, разумеется. — Понимаю вас, понимаю. Сама как путешественник подчас удивляюсь удаче тех, кто встречает свою «судьбу» на пути несколько раз. Это… странно, но очень интересно, — «например, я вижу сейчас тебя. И ты обещаешь меня убить при следующей встрече,» — заметила она уже про себя, не снимая с лица коварной усмешки. — Фортуна и Фатум, как показывает время, самые изощренные и жестокие шутники в нашем мире, — философски отозвался Бруха, пожимая плечами и хмыкая, ловко перехватывая руку девы и давая ей прокруться под его рукой. — Да уж. Они те еще шутники. И шутки у них жестокие, — заметила она спокойно, слегка улыбаясь и в одном из па отступая назад, но все еще находясь в толпе — как раз маскарад медленно стекался к еще большей площади под шум толпы и гул музыки. Вслед за ней следовал с толпой и мужчина, умудряясь маневрировать с грацией медведя — несмотря на кажущуюся неуклюжесть так никого и не сбив и не задавив, — пожалуй если бы он не раскрылся в ответ чуть ранее, то его натура вампира стала бы очевидна сейчас при столкновении с этой хищной грацией. Они все продвигались и продвигались в сторону моста, чтобы Амариллис со смехом могла вскочить на бортик и пойти, танцуя уже по нему, с риском завалиться в воду, но всякий раз с грацией зверя сохраняя, казалось бы, невозможное равновесие и утягивая Бруху с собой в танцевальные па среди толпы, все более плотно их облепляющую. Тот поддержал ее порыв на удивление легким движением забрался с ней следом на перила продолжая танец с все той же звериной грацией, хотя ему удался данный маневр с несколько бОльшим неудобством, чем маневренной и хрупкой деве-менестрелю. Улучив момент наибольшего неудобства для Бруха и «наступив» в его сторону несколько неожиданно во время элемента танца, она подвела мужчину поближе к краю, чтобы, дождавшись, когда гондольер без пассажиров будет проплывать под ними — Ласомбра приметила его не так давно проплывающим с опущенным лицом. Кажется, сегодня был не его день. Ничего. Она это исправит и подарит шоу. И, может, Бруха согласится еще и отсыпать золото несчастному. Кстати об этом Медведе… Тот, потеряв равновесие, попытался удержаться, совершенно не заметив подставы и списав это на неудобное и переоцененное девушкой собственное положение и то, что она оперлась на него слегка потешило его самолюбите, но вот понимание, пришедщее мигом позже, что он не удержится на перилах, Бруха, дабы не утянуть за собой даму, сам отпустил ее руку. Нееееет, неееет, не так должен был пройти ее план, так что надо было брать полное и исчерпывающее его исполнение в свои руки, она, когда ее руку отпустили и как будто бы потеряла точку опоры и рухнула следом вниз к нему с громким криком, раздавшимся над каналом: — Аааааааа, лови меня! И вроде бы она сама попросила, чтобы ее поймали, но не могла сама не сгруппироваться, понимая, что в целом он может и не поймать. Правда, это все равно лучше, чем падать с высокой башни вниз из окна во время побега… Так как лететь много ниже и под удивленно-радостное восклицание смертного оказаться в его гондоле, а не разбить себе кости о черепицу козырька на несколько десятков метров ниже. Тогда было больно. Очень. Вампир-кавалер, впрочем, не подвел и летящую следом даму даже поймал, после чего сгруппировался, принимая на себя весь удар о дно лодки. — Угх… — падение выбило воздух из него и он ненадолго забыл как дышать — как хорошо, что ему это и не требовалось особо, все же он был уже давно мертв. Помогая встать оказавшейся на нем леди, он лишь слегка потер торс и слегка скривил губы в болезненной гримасе, не от реальной боли, но для демонстрации смертному — гондольеру. Все же даже в броне такое падение довольно болезненно, несмотря даже на то, что девушка весила не слишком много, даже маловато для своих габаритов, как мог предположить Бруха, после чего слегка склонил голову в виноватом жесте и поправил собственную маску на лице: — Прошу прощения, миледи, не удержал равновесия и умудрился потянуть вас за собой. Ее план оказался действенным и, кажется, подвоха не заметили, а, потому, кинув гондольеру серебряный, совершенно не смотря в его сторону, девушка извиняющимся жестом тоже склонила голову, поправляя свое платье — оно явно было ей непривычным, она двигалась в нем слишком… Непривычно. И разница была заметна между нею и дамами, кто часто сталкивался с необходимостью «прилично» носить этот предмет гардероба. — Что вы, это я не рассчитала па и слишком увлеклась музыкой. Это мне следует извиняться перед вами. Простите. Нам повезло, что лодка еще внизу была. Вы как? Вам не слишком больно? В ее тоне звучали забота, вина, беспокойство, странное ощущение теплоты и внимания, которое было направлено целиком и полностью на Брюна фон Шварца, что сейчас показательно кривился и сгибался от «боли», поддерживая театр перед смертным. Но этот вампир покачал головой, стараясь показать всю гордость и мужество, на которые только был способен, чтобы сохранить лицо: — Не волнуйтесь, бывало и больнее… Помнится меня пару раз осадные лестницы падали вместе со мной, вот это было больно… А тут, так, мелочь, — несмотря на слегка болезную гримасу, она легко могла понять, что вампиру было не больно, просто он не забывал о гондольере, не спеша перед ним раскрывать натуру нежданных пассажиров. — Ох… Сочувствую, простите еще раз мою бестактность и невнимательность, я перед вами в долгу, — она подняла на него взгляд и в прорезях маски сверкнули смутно знакомые Брухе глаза, но не полные яда, как он видел ранее, не растерянности, но переживания и сочувствия, — Как я могу его оплатить? — Позволю себе с вами не согласиться, — покачал головой вампир, мимоходом задумавшись где он видел эти глаза. Его второй раз за вечер завораживали эти яркие омуты, что он изучал и никак не мог вспомнить, у кого же он видел точно такие же, — Я виноват не меньше вас, не уследив за собой и не сдержав равновесие… так что вам нечего оплачивать, леди Лисица. — Я поверю вам на слово, однако… Я не могу оставить просто так данное происшествие. Не согласитесь ли вы на прогулку со мной в этой гондоле, раз уж мы в ней оказались? — говорит она, а сама с удивлением для себя замечает, что ее маленькая шалость не просто доставляет удовольствие, но и дает какой-то азарт предвкушения от ее собственного предчувствия приключений. И они напрямую с ним связаны — она это чувствовала. И чувствовала еще в прошлую встречу. — Почему бы и нет? Тем более мы и без того оказались в гондоле, — хмыкнув кивнул Брюн, весело сверкнув глазами, заставляя теперь уже свою спутницу заметить подозрительно знакомые очи правда сейчас вместо гнева, жажды убийства или на крайний случай мрачного удоволетворения в них было живое веселье — похоже этого Бруха ситуация скорее забавляла, чем злила. — Да, можно сказать, что мы в одной лодке, — она улыбается и слегка посмеивается, — Хотела бы я, чтобы такие ночи подольше не заканчивались… Вздохнула, выдыхая с силой воздух в лунное небо, усыпанное сотнями звезд, что казались тусклыми на фоне фонарей с восковыми свечами — дорогое удовольствие, но масштаб праздника покрывал эти расходы, отчего основные улицы светились и коварно зазывали к себе все большее количество людей, но уже не их двоих. И да, она заметила знакомый взгляд, но… Сколько таких взглядов она ловила до этого? Сколько людей смотрело на нее с задором, а после и с ненавистью… Сколько таких уже было? — Хех, и не поспоришь, воистину в одной лодке, — искренне поддержал ее смех кавалер, оставив гондольеру еще пяток монет, — Верно… простое веселье и перемирие… без интриг и ударов в спину. Жаль что такие ночи никогда не вечны, а даже слишком скоротечны. — Да, вы правы. Для того, кто не особо любит такие развлечения, вам слишком нравится их покой, — не удержалась она от шпильки, тут же приглаживая ее дальнейшими словами, — Если вам интересно, а вам, наверное, все же не слишком интересно, но я расскажу. Мои ночи обычно заканчиваются тем, что я в очередной раз опаздываю куда-либо, — она слегка горько хмыкает и про себя дополняет: «опаздываю на раздачу собственной удачи, так как обычно убегаю и молю Фортуну о том, чтобы она обратила на меня свой взор». — Необычно. Большинство из нас весьма неспешны, равнодушно пропуская течение дней мимо себя, погруженные в круговерть интриг и приемов… Я понимаю вас, сам, пускай и не всегда, но часто ощущаю что опаздываю куда-то или не успеваю… — он не стал договаривать что раньше не успевал удрать достаточно далеко от погони, а сейчас иногда не успевал настигнуть слишком шуструю добычу вроде того наглеца. — Если не спешить… Можно потерять то призрачное, что роднит нас с людьми, — она улыбается и поправляет свои густые темные волосы, сейчас переплетенные в косу с зеленой лентой, расшитой чем-то похожим на лилии, — Да и… Как по мне, бесконечная погоня — это то, что делает нас в какой-то степени постоянно в готовности. Вовлеченными в жизнь, в свои какие-то идеалы и какие-то идеи. Это… Весело? Да, наверное, все же стоит сказать, что это весело. — Не могу не согласится… вечная погоня, вечная охота… позволяют ощутить себя живым, — согласно кивнул Бруха поправив темные пряди собственных волос — они были на несколько тонов темнее и холоднее в своем оттенке, чем у Лисицы, что сейчас открывала свою душу. — Вечная погоня… Вам часто приходится за кем-то гнаться? — подметила Лисица, потягиваясь и слегка наклоняясь в его сторону, показывая свою заинтересованность — примитивный язык тела, но работающий безотказно в любом случае. Что на людей хорошо работал, что на вампиров. — То за мной гонятся… то я гоняюсь… по разному выходит. В последние века в основном охочусь я, а не на меня, — нельзя не отметить, что он сказал это с гордостью и громко хмыкнул, смотря на свою спутницу, что всем видом выражала заинтересованность в его рассказе. — Это как раз на того наглого паренька? — спросила девушка, наклоняя голову набок, — Или это кто-то еще? — Много кого… залетных Вентру, решивших поднять на меня лапу оборотней, разбойников, забредающих на мои земли тварей… врагов с которыми сражаюсь отправляясь в битвы как рыцарь-наемник… много на кого я охочусь. А что? — Да просто интересно, — пожала плечами дева, — Обычно просто на меня охотятся. А не я на кого-то. Ну, разве что на совсем уж идиотов, что попадаются на дешевые трюки. Ласомбра усмехается и в ее тоне слышится кровожадность, — Как-то я у одного господина одолжила кошелек, так он от меня полночи отстать не желал. А после пожалел и был… Наказан за свою жадность. — Хооо… неужто он решил вместо кошелька получить вас? — вопросительно протянул Бруха, — Ибо странно слышать о расплате после проявления… жалости… Она легко могла различить нескрываемое отвращение к слову жалость. — Нет, что вы. Он был слишком заинтересован в возврате своего имущества, — она фыркает — Жадина, что сказать. А тело мое… Никому не нужно. Свеч не стоят, как говорится. Она намеренно сказала именно так, ведь ей хотелось проверить — тот ли это Бруха и окончательно убедиться в том, что она не ошибается в своих догадках. И она сказала, что как раз-таки стоит свеч. Как проститутка. Но только музыкальная. И обещала потребовать с него платы потом. А сейчас от нее словно бы отказывалась, все сильнее скручивая узел недоговорок и догадок. — Хммм… не сказал бы что понимаю такой подход. Как минимум пара моих знакомых, не чуждых искусства, были бы рады такой натурщице. Что для картины, что для скульптуры, — честно признался Бруха, еще раз окидывая глазами приятную фигуру, которую ласкало платье, скрадывая возможные несовершенства фигуры. — Что ж… Надеюсь, что они не будут пытаться неприлично себя повести, — она настороженно смотрит на него, потом по сторонам. — Не думаю… слишком уж уважают искусство… точнее даже воспринимают его Искусством. И смыслом своих… мм… жизней, — припоминая старого друга и пару его птенцов ответил Бруха. — Что ж, возможно… Я наведаюсь к ним когда-нибудь и, если мое лицо окажется им по вкусу… Позировать, возможно, будет интересным опытом… — согласилась для приличия Амариллис и даже по тону можно было понять, что она не собирается принимать столь щедрое предложение. — Думаю, они будут рады тому, что кто-то еще из Сородичей решил причаститься к Искусству. — Что ж… Может быть… Может быть я и приду к ним, — она слегка наклоняет голову вбок, обнажая белую, практически алебастровую шею, — А может и нет. Черт его знает. — Никто кроме пророков не знает что будет дальше… да и они часто говорят сущую бессмыслицу… — фыркнул Бруха, скользнув взглядом по открывшейся шее, но не совершая порывов до нее достать — да и зачем ему до нее доставать? Тут скорее полюбоваться, а не убивать. — Ага. Говорят, что все знают, а в итоге… А в итоге все как обычно, — Лисица поднимает голову наверх, заглядывая ему в глаза своими пронзительными зелеными, — А что же ты? Спрашивал хоть раз у гадалок о своей судьбе? — Нет. Но мой дом не спрашивали о том, желаем ли мы прислушаться к пророчеству изреченному другими… придя к нам с клинками дабы избавится от «угрозы миропорядку». С тех пор я не люблю пророков. — Бруха? — сочувственно смотрит на него Ласомбра — Если вам нужно… Я могу постараться вам помочь. — Бруха, — кивнул мужчина и в его голосе мелькнула сталь, — Не стоит… помощь мне не требуется, но ваше предложение я запомню. — Что ж… Я буду рада, если моя помощь окажется вам полезной. Да и… Спасибо за минуты отдыха. Вы. На удивление спокойны для того, кто считает себя врагом и преследователем моего знакомого. — Ну так зачем же мне ярится на невиновную? — спросил Брюн, — Да и эти собрания-карнавалы — это вроде бы, как мне объяснили, нейтральные места… Здесь нельзя проливать кровь друг друга ни людям, ни другим гостям… При всем их желании, вынуждая мириться с наличием друг друга даже смертельных врагов. — Потому что мы — сородичи? Потому что я похожа на него? Потому что мы оба рождены для того, чтобы бежать? — она улыбается, накидывая ему причин себя ненавидеть и едва ли не вынуждая его сопротивляться подначиванию, — Мы… Почти вышли за пределы Маскарада. Ничто не мешает тебе прямо сейчас меня убить. — Возможно, однажды я пожалею об этом, — хмыкнул Бруха, после чего открыто улыбнулся, — Но я чту не только и настолько букву, сколь дух услових и договоров. К тому же этот Маскарад не ограничен парой площадей. Она заканчивается уже за границей города… Он покачал головой и вздохнул, вставая с удобного сидения и маша гондольеру, чтобы тот причалил, — В любом случае наша прогулка подошла к концу. Буду еще рад встретится, миледи… А пока доброй вам ночи. Он указал на приближающийся причал, у которого и остановил лодку гондольер. Поднявшись первым на шаткий мостик, он подал ей руку и, когда дама все же покинула лодку, отвесил на прощание легкий поклон и исчез среди празднующих, не замечая, что Лисица уже растворилась в толпе, словно бы ее не было никогда, словно она была просто тенью, миражом в отблесках огня.