Послесказка

Антон привыкает. Конечно, не сразу, но со временем он перестаёт ходить к междумирью каждое утро и вечер — он больше не пытается пролезть сквозь него, только топит руки в тягучей невидимой массе и стоит, глядя на мир за его границей. Арсений извиняется по пятнадцать раз в день, и Антон уже даже бесится с этого, устаёт повторять — здесь нет его вины. Может, Антона бы сожрало лихо. А так — есть надежда; пока он жив, шанс всегда есть. Даша даже почти верит в то, что он долго и упорно болеет ковидом, поэтому просит кормить собаку и кота. Говорит про больницу — врать ей очень стыдно, но пока — только так. Зато его не попрут с работы пока что, на которую он, может, и не вернётся, потому что магия и правда не терпит неуважения. Но весь его пиздёж держится на соплях и палках, шатается так сильно, что стоит ветру подуть — развалится. Но пока у него есть время подумать, как это всё обьяснить, сидя каждый вечер со ступкой арсеньевской. Тот несказанно рад, что травы за него кто-то мнёт — он сам ненавидит это дело. А Антону по кайфу, напоминает детство, потому что у его бабушки была такая же — и ступка, и мания на травки. Арсений вообще достаточно счастливым кажется для человека, который четыре года пробыл один — если бы ему не было стыдно, он бы вообще скакал бодрой ланью по дому, потому что его слушают и слышат, разговаривают с ним, своё что-то вещают иногда. Он весь светится, шутит какие-то нелепые шутки — растерял, говорит, чувство юмора за годы — рассказывает Антону до соплей о том, где у него что лежит и как работает. Интернет — знакомый провёл за кучу бабок, но со скидкой по дружбе, электричество тоже ему сделали, но за полную цену, скважину пробурили с водой, а живая стоит в бочке в небольшом сарайчике у дома, и мёртвая тоже. Приходится, конечно, вёдрами из ключа носить раз в месяц, зато он кранчик её прямо в дом провёл. Так и живёт, а Антон только вопросами задаётся, откуда у него столько денег на всё это, и как вообще вышло, что ему пришлось всё это делать. Чем же он так разозлил богов его этих? — Я когда переехал, — заводит Арсений шарманку в очередной раз, когда Антон мелет чабрец, а Арсений сам за столом копается в своих порошочках и склянках, — тут была чисто избушка с пауками отсыревшая. А за все эти годы вот. За очень много денег, конечно, но, благо, с ними у меня не было проблем. Я же в Москве жил раньше, очень долго, квартира у меня там до сих пор стоит. Там моя сестра живёт, и Эд комнату снимает сейчас. Кстати, вы с ним, наверное, подружитесь, он очень свойский парень. Он мне раз в неделю еду привозит и всякое. Храни его Род, я бы заебался, честное слово. — А за что тебя вообще сюда? — подаёт голос Антон впервые за день. Всё это до сих пор непросто, но он старается не унывать — Арсений оказался в гораздо большем пиздеце, чем он сейчас, когда проклятье его достало. А тут Антон уже на всём готовом — спасибо Попову за доброту. За доброту, за внимание, за всё вообще; к духовному ещё и мирское прилагается — было бы гораздо унылее, если бы он оказался дохлым старикашкой. А Антон им любуется часто, в интернет его пока не тянет залезать — пугает почему-то. Арсений — очень живой, живее всей этой бензиновой воды, хоть волосы у него цвета мёртвой — чернющие; он много улыбается и эмоций у него на лице столько, сколько за всю жизнь свою двадцативосьмилетнюю он во всех людях Москвы не видел. Он удивительно стойкий, не чахнущий, как Антон — «если надоест, я с ума сойду». Он удивительно красивый, телом, лицом, душой — всем сразу, хотя говорит, что последняя у него точно раньше была мерзкая. — Да я же говорил, был мелким долбоёбом. Я подумал, мол, раз я такой охуенный-невъебенный, то сколочу себе состояние на этом, чтобы все потом смотрели на меня и завидовали. А у нашей семьи никогда не было достатка особо, у меня мама — учительница, отец на заводе в Омске работает, я по бабке чародей. А бабка по доброте душевной всем помогала всегда, просто потому что магия, по её словам, дар божий, нельзя растрачивать её за монеты — это её дом. Меня чморили за бедность в школе, дети же злые, сволочи. А потом я отдуваюсь за их злобу. Хотя мог бы, конечно, не потакать — а я будто сам решил мстить за их россказни. Ну я и начал с отчаявшихся деньги бешеные брать за то, что умею и не умею — ясновидение мне редко даётся хорошо. Состояние я, безусловно, за пять лет сколотил, денег было столько, что жопой жуй. Ну я и пережевал, — делится он с сожалением и осуждением себя же, каким-то снисхождением злым. — Когда бабушка умерла, вот, как раз четыре года назад, я был в завещании, мне переходил этот дом. Я так злился, потому что это тогда было старой развалюхой, но всё равно приехал посмотреть, что это за дом такой, мало ли, продать его можно ещё. Так и остался здесь — пришёл и не смог больше уйти. Не думаю, конечно, что она на мне проклятье оставила, разочарованная во мне и моих помыслах, хотя всё может быть. Все деньги так и ушли на вышки, скважины, ремонты, — вздыхает Арсений, глядя на свои владения. — Бойся своих желаний, Антон. В чём-то, я, конечно, даже благодарен — неизвестно, что со мной бы стало без всего этого. Я и наркотиками баловался, и алкоголем ещё как. Но меня душит эта клетка, которая мне до каждого камня знакома. Я скучаю по городу — да хотя бы просто туда иногда приехать, поторчать в моих двух комнатах из семи коммунальных. Скучаю по Петербургу. Иногда так, что дерёт, — заключает он. Антон открывает глаза, когда Арсений заканчивает — его тихий голос, привыкший к тишине, убаюкивает всегда — и смотрит на него сочувствующе; чабрец в ступке уже не иначе, как песок. — Как ты? — спрашивает Арсений, заметив его молчаливость. Истории у него, видимо, заканчиваются, как и пылкое желание наговориться сразу за четыре года, и он начинает видеть мир вокруг, примечать детали, даже глазами не мерцая. Видимо, на лице у Антона всё и правда написано. — Ничего. На, — протягивает ему Антон ступку. — Нет, правда ничего. Уже полегче. Думаю, что делать с тем, что я оставил в Москве. Как ещё врать, чтобы объяснить свою пропажу. Не рассказывать же правду. Хотя Дашка скоро поднимет панику уже, для неё я с ковидом в больнице валяюсь. Сначала это, потом проклятье, — говорит он, и это правда наибольшее количество слов, что он сказал разом за последнюю неделю. И правда лучше. Антон открывает глаза теперь как-то иначе, будто есть внутри какая-то степень принятия неизбежного, как будто вот теперь, пока он минут двадцать слушал чужую исповедь, до него что-то дошло — может, отсутствие безвыходности положения, может, понимание того, что он в этом не один, но так или иначе, проще просто смириться с тем, что это есть. И перестать бояться — страхом делу не поможешь. Тем более, у него лучшая из возможных компания в этом дерьме, и дом — лучший из возможных. А дальше уже по мере поступления. И это понимание даётся ему вдруг как никогда легко; сколько бы он ни твердил себе то же раньше, внутри это не уживалось. А теперь вдруг уложилось, заполнило бреши, которые болели и сквозили. — Тебе легче, — говорит вдруг Арсений, упершись кулаками в стол. — У тебя энергетика переменилась. Что тебя так зацепило в моём долбоебизме? — спрашивает он смешливо. — Не знаю. Просто подумал, что я рад хотя бы твоему присутствию. Два придурка лучше, чем один. Хотя я не так фатально проебался, конечно, но, вероятно, если ты думаешь, что причина не только в этом… Может, я нужен был тебе, чтобы найти выход. — Два придурка лучше, чем один, — вторит ему Арсений с улыбкой и, похлопав его по плечу, неуверенно тянет его к себе. Обнимает крепко, обнадёженно, и Антон своими длинными руками отвечает ему, обхватив бока. Сердце у Арсения стучит быстро, сильно бьётся о рёбра, тот дышит ему в шею. Шастун чувствует то, как Арсений расслабляется, будто всю эту неделю, пока Антон ходил призраком по его дому, он жил в бесконечном ожидании и вине. Он улыбается ему светло, отстранившись. — Посмотрим теперь, какой ты на самом деле, — шутит он. — Почему-то мне кажется, что молчать — это не про тебя. — Это про меня, но я хотя бы иногда отвечаю на что-то людям, — усмехается Антон, облокотившись на стол. — И фонишь много. Говоришь сам с собой постоянно, когда очень сосредоточен. — Твоя правда, — хмыкает Антон. Арсений в чём-то прав — он всю эту неделю сам на себя был не похож, ходил колченогой деревянной фигуркой, будто неживой, растерянный и напуганный. К нему в мир врывается вдруг сразу много забытых за это время чувств — спокойствие, интерес, голод, который до был только механический, настолько, что еда не имела вкуса. А тут вдруг и запахи трав, и Арсений рядом такой обрадованный, сияющий в прямом и переносном, и покапывающий дождь за окном — много всего. Чувства внутри странные, будто новые — прикольно даже как-то. Неудивительно совсем — у него мир за сутки перевернулся с ног на голову, а он ещё что-то от себя ждёт — до него всегда доходит, как до сосны — пусть долетит хотя бы сначала, не то что осознается. Забавно. Вот тебе и принятие — прикольно да забавно. Антон усмехается и возвращается на диван. Он чешет пузико Серёге по пути, и тот лапки откидывает блаженно. Шастун берётся за телефон. На почте — письма от Павла Алексеевича, и Антон берётся отвечать на них — смотреть мемы в интернете пока всё ещё нет желания, а вот работодатель выебет его, если он не справится о том, что с ним вообще. Антона загружает вся эта ситуация, и он хочет было спросить совета у Арсения, но тот смачно матерится и бежит куда-то. Антон оглядывается и видит, что на столе всё залито синей пеной, которая продолжает валить из стакана. Арсений бегает между полок и рыщет склянки какие-то, роняет их в спешке, и Шастун подскакивает и хватает с кухни тряпку. — Что там? — спрашивает он, и Арсений, фыркнув, огрызается в ответ. — Какая разница? Ты всё равно не поймёшь. — А ты попытайся. — Трынь-трава и фиалка, — шипит он. Антон теперь благодарен своей бабушке, которая всё детство зудела о свойствах растений, потому что всю эту мифическую чушь она ему за милую душу скармливала тоже. А вот пена сейчас устроит им вечеринку, и отнюдь не ту, которую бы хотелось — с вот этим вот вашим обнажённым Арсением (красивый же мужик). Арсений пытается сыпать в склянку всё подряд, но пена только активнее начинает пожирать пространство — и теперь Антон, который пиздюком все бабушкины советы воспринимал, отмахиваясь, очень активно копается в памяти. Потому что сказки про трын-траву были её любимые. Антон тогда думал, что она просто фанатка «Бриллиантовой руки». — Вспомнил! — ахает Антон. — Одуванчик есть? — Есть, — обомлев, говорит Арсений. — Поудивляешься потом, — Антон теснит его от полок и находит сухие жёлтые лепесточки на верхней полке. — Сыпь давай! — кричит он, уже давая дёру за вёдрами. Спустя минут пятнадцать они валяются на полу у медленно тающей пены. Убирать эту синюю жижу им ещё час, не меньше, но Антон подбирает те склянки, что рядом с ними лежат, и рассматривает этикетки. У Арсения, кажется, есть вообще всё, что можно найти в их широтах. — Это всё бабкино, — говорит тот, заметив интерес Антона к бутылочкам. — А ты откуда вообще про одуванчик взял?.. — Да у меня бабушка тоже строила из себя травницу. Учить пыталась всему, что знает, но мне лопухи палкой бить больше нравилось, — усмехается Антон, и Арсений вторит ему со смехом. — Но, видимо, что-то отложилось. Улыбка Арсения гаснет, и он хмурится задумчиво, глядя на Антона. — Чего? — Да ничего. Он удивителен в своей любви к загадкам. — Слышь ты, чемпион мира по интригам, давай колись, — возмущается Антон, потому что на возмущение наконец находит силы. Вся эта суматоха с пеной заставляет его запылившийся мозг работать. А то он к дивану присох уже — делать-то нечего. — А ты не хочешь попробовать сделать Серёже обезбол для лапы? Он хотел, чтобы именно ты ему всё это перевязывал. — А он чё, до сих пор не поправился? Неделя прошла! — Ага, поправишься тут, когда такая слонина на тебя наступает, — ворчит тот и, чуть прихрамывая, ползёт к ним. — Он прав. Просто я уже все обезболы мне известные перепробовал, но не одной моей бабкой живёт знахарство. Попробуй ты? — предлагает Арсений, и Антон жопу ставит — у него опять какой-то тайный замысел. — Чего живёт? — непонимающе оглядывается Антон. — Знахарство. Траволечение, — поясняет Арсений. — Короче, если захочешь, все мои травы в твоём распоряжении. Антон хмыкает, пожимая плечами — почему нет. Хоть мозги разомнёт, вспомнит детство. Как бы он ни отмахивался, но то было волшебное время. — Только отпишусь начальству. Кстати, я хотел тебя спросить, как думаешь, что мне ему сказать? Не правду же, — хмыкает он, и Арсений, задумавшись, долго смотрит в пол. — Про болезнь было? — Было. — Тогда скажи, что ты хочешь отпуск за свой счёт, — отвечает он и поднимается с пола. Антон глядит ему вслед немного ошалевше, потому что о таком он, конечно, не подумал.

***

Он весь вечер копается между полок и вертит в руках разные баночки и пузырьки, перерывает мешки, и у него от количества запахов голова идёт кругом, но спустя десяток попыток, он приходит к какому-то результату. Специально бьёт рукой о полку, чтобы проверить, поможет ли, и оно помогает — боль уходит вместе со смесью из буковицы, базилика и мяты почти мгновенно. А вместе со смешиванием трав уходит и тревога, и то чужеродное в мире вокруг, что ему открылось. И в моменте даже кажется своим. — Иди сюда, колючка, — зовёт он Серёгу, и тот ковыляет с недовольным фырчанием, стеная, что никакая он не колючка. Он берёт в руки кусочек бинта и смесь в тарелочке, кладёт ежа на свитер сверху, чтобы не кололся, и мягко мажет ему лапу, меняет бинты, и тот пытается недовольно, будто из желания напакостить, кусить его за руку, но потом утихает удивлённо. — Святой Троян, — говорит, и Антон усмехается. — Помогло, смотри! Арсений, прикорнувший в кресле, приотрывает глаза, и ёж машет ему лапой. — Я так и думал, — говорит Арсений. — С момента с пеной даже не сомневался, — гордо радуется своей правоте он. А вот Антон ничему не радуется — он всё понять не может, что там все думали, кроме него. — В чём? Арсений не отвечает, поднимается с кресла и, встав над ним, сидящим на табуретке, касается пальцами двумя подбородка. Глаза у него загораются — Антон уже понял, что это происходит, когда в нём разгорается магия. — Энергетика твоя очень разношёрстная. Я сначала не понял, а потом стал приглядываться. Этому дому обещали защиту, то, что станет он крепостью, но я всё не мог разгадать, что же в тебе такого особенного, человек человеком, нет в тебе ничего колдовского, да и силы богатырской нет. А оно вот что. — Блять, Арсений, то, что ты — ясновидец, не значит, что вокруг все ебать сканеры людские, — ругается Антон, и Арсений виновато губы поджимает. — Прости, я просто привык, что мои мысли некому озвучивать. Когда я думаю, я говорю, как ты, много, а результат как-то… незачем было говорить. Не только тебе странно. Я почти всегда одинок четыре года, Тох, — делится он. — Но вообще, я к тому, что ты будешь талантливым знахарем и травником. Если захочешь этого, конечно, и не загубишь зачатки. Но в тебе этого много, вот этой чувствительности к природе, просто она немного забыта жизнью в городе. Арсений отпускает его подбородок, и Антон взгляд тупит в пол задумчиво. Он, вздохнув, поднимается и принимается убирать всё, что он тут двигал и открывал, никак Арсению не отвечая, потому что он сам не знает, хочет ли. Но внутри шевелится что-то теплом и интересом, что может из этого выйти. Арсений даёт ему волю, не допытывает, позволяет самому думать и принимать решения — или не принимать никаких. Только спрашивает потом, собравшись в душ. — Адрес свой дай, пожалуйста. Эд заедет, соберёт твои вещи. — Пускай тогда заодно собаку и кота привезёт, — просит Антон. — Я соскучился по ним, — с лёгкой руки добавляет он, и Арсений ласково улыбается ему в ответ. Что-то в Антоне надламывается с этой улыбкой, впуская в душу и сердце что-то новое ещё, приятное и горячее, разгоняющее сердце, будто уже заскучавшее, от ровного ритма. Ему кажется, он выйдет отсюда совсем другим человеком. И, может быть, выйдет он не один. Но это не пугает. Антон берётся за склянки снова и ставит чайник.

***

Ночь душная, и Антон на диване вертится, как Кварц, когда видит еду. Никакие сборы и отвары ему не помогают уняться — Арсений же спит за милую душу, так глубоко, что не слышно почти дыхания. Мысли буйные, перемешанные — на смену ошалевшему принятию приходят вопросы к миру вокруг и самому себе, но он почему-то думает, что не может больше задавать их Арсению. Тот и так дал ему многое, без его поддержки и общества Антон бы поехал крышей, но теперь ему придётся начать узнавать самому. Этот мир, за пресловутой «материей восприятия», жадно поглощает его быстрее, чем Антон бы того хотел. Понимание, что он в принципе этого бы хотел, выбивает из колеи, но руки пряно пахнут остатками трав, на столе разбросаны веточки и листики, в которых он копался до ночи, раскапывая всё новые и новые воспоминания из далёкого, древнего детства, о которых он и думать не думал все эти годы. А теперь вдруг полынь с репейником вместе — оберег, что в мешочек складывается и вешается на шею, от порчи и тёмных сил, вдруг одуванчик — не просто атрибут, чтобы бесить друзей, запихивая его в рот. Это теперь способ очистить дом от нехорошего — Антон искал у Арсения ленту не меньше часа, чтобы теперь эти сухие цветы смотрели на него с потолка. Он не понимает, почему вообще помнит всё это, но руки чешутся всё пробовать и находить в голове что-то новое. З-н-а-х-а-р-с-т-в-о. Он это слово, сидя на диване, по буквам разбирает, вертит в голове, оглядывается по сторонам, на лес, что чернеет в ночи, на Арсения, что спит тихо, и даже без сияющих глаз кажется волшебным. Антон нащупывает и всевозможные его грани — ему становится интересно. Арсений в голове — жаркое пламя, что греет, но не обжигает, одинокий всполох, что разгорится, если немного ему помочь. Антон долго смотрит, в темноте его силуэт ласкает взглядом — Арсений невозможно красив. Но красота его не только в очевидном наружном, но и во внутреннем, заколдовском даже, просто человеческая такая, добрая красота, что в разговорах и манере речи, что прячется в эмоциях и реакциях. Антон думает, думает — обо всём, да ни о чём. А ещё он думает, что Арсений ему нравится. А ещё — что вся его жизнь шла исключительно к этому моменту, чтобы быть запертым в доме на опушке с человеком, что с первой встречи откликается внутри чем-то томным и волнующим. Чтобы всё материальное обратилось духовным. Чтобы вопросы «зачем мне это?» перестали терзать голову по ночам, и терзали другие «как так произошло?». Больше нет у Антона ни работы (пока на месяц — дальше будет видно), ни оправданий, ни бесконечной усталости. Руки пряно пахнут травами. Рядом красивейший человек лениво барахтается в одеяле. — Чего ты? — мягко спрашивает он, и Антон вздрагивает, вынырнув из мыслей. — У тебя ещё и третий глаз есть? — отшучивается он, но душу непривычно волнует то, что его поймали на чём-то, будто, неправильном. Он же обычный городской паренёк, с совершенно простой жизнью, настолько, что она не похожа даже на дважды два. Паренёк, который устал уже ходить в клубы к третьему десятку, и в пятницу смотрит футбол по телеку. В субботу идёт к друзьям. Он долго спит по выходным и пытается смастерить из еды подобие обеда. Он в этом мире, кажется, чужой и далёкий от магии и всех других чудес, Антон же просто ребёнок-школьник-студент-работяга. Поля — крестьянам, заводы — рабочим, а Антону — простую жизнь, что ему понятна. Которая не заставляет меняться и даже не просит, она просто его по течению толкает, чтобы хрупкое внутреннее равновесие сохранить. Но было ли оно на самом деле? Или это было просто бесконечное смирение за страхом трудностей и перемен? Его сердце теперь не может уняться — оно требует перемен этих и может потягаться с Цоем. Потому что простого нет теперь, и привычного тоже нет по воле судьбы — но и сложного тоже. Он смотрит на телевизор, на Арсения, на кухонку, где горит маленький ночник в виде Карыча из «Смешариков», и думает, что всё простое до сих пор с ним, оно никуда не делось. Он так же может смотреть в пятницу футбол с пивом и долго спать по выходным. А потом дать Арсению приготовить обед. И Арсений в эту всю картину вписывается безукоризненно, будто его ранее вырезали и потом подставили только на нужное место. Антон думает робко, что, может, его жизнь никуда не ушла, просто стала чуточку понятнее теперь — он не задаёт вопрос «зачем». Ни «зачем я это вообще делаю?», ни «зачем я согласился?», ни «зачем я пишу это, я же дипломированный журналист?», ни «зачем я согласился пойти на эту тусовку?», ни даже «зачем я опять пролежал в телефоне до утра?». Сотни других, но не его. Арсений же тихо смеётся. — Нет, третьего нет, но я чутко сплю и чувствую чужой взгляд всегда. А то мало ли, Лихо придёт, а я не знаю, — улыбается он, и Антон отвечает ему тем же. — Так чего ты? — Не могу уснуть, — делится Антон. — Думаю всё. Понять не могу, почему я всю жизнь не вспоминал ни про какие растения, ни про всю эту бабушкину чепуху, а теперь из меня это лезет, как будто ларчик открылся? Котелок под радугой, блин. Арсений вздыхает, и Антону кажется, что он с каким-то ласковым снисхождением усмехается, а потом пересаживается к нему на диван, поёжившись. — Антон. Я рос среди людей, но с самого детства знал, что у меня есть способности. Я развивал их, ездил к бабушке на лето, я понимал, что они есть, и всё тут. А ты вдруг резко оказался в другом совершенно мире, где всё не так, как ты привык. Ты же не из Москвы, да? — Да, из Воронежа, — кивает Антон коротко. — Ну вот, ты же вообще по-другому существовал. Прыгал по гаражам, курил за школой, спорил с друзьями на всякую дурь. Так? Антон усмехается. — Так. — А тут к тебе на голову сваливается инфа, что магия существует, что есть куча хтони, что хочет тебя сожрать, что у тебя внутри «особая энергетика», и вообще, держи ещё способности к знахарству в подарок, а ещё не выходи, плиз, за невидимый барьер, — говорит Арсений. — Ты жил обычной жизнью, жизнью построенной на заранее знакомом тебе пути. А теперь ты оказался так близко к магии и природе, что всё упрятанное у тебя внутри, вот эта часть, тебе раньше ненужная и в каком-то роде недоступная, находит выход. Потому что здесь оно тебе нужно, и это чувствует не только ересь вокруг и я. Ты сам тоже. Антон слушает его тихий, вдумчивый голос и успокаивается мерно от этой хрипотцы, не чувствует себя неумелым ребёнком, которому своего незнания нужно стыдиться. Арсений рядом и правда няньчится с ним, но между ними только кроха вот этой родительской заботы — Антону кажется, что когда он рядом с ним, всё вокруг ощущается иначе. Может, магия, а может, предчувствие, но Арсений кажется ему невозможно близким. Идеально подходящим, искомым. — Спасибо, — тихо роняет Антон. — Я бы без тебя не справился. — Справился бы, — уверенно отвечает Арсений. — Но я хороший, это правда, — улыбается озорно, и Антона наравне с нежностью пробирает смехом. Он об этом; именно его он и искал. Если искал хоть кого-нибудь, конечно, но главное, что нашёл, а дальше — как получится. Всё-таки из знахаря человека не выкинешь, и он всё ещё полагается на мифические «само пройдёт» и «само решится». Антон не согласен отдавать за чудеса свою обычность, потому что простым тоже быть прикольно. У него всегда есть выбор. — Давай «Сумерки» посмотрим? — предлагает Арсений, с которого тоже сошли остатки сна. — Хочу лишить тебя сумеречной девственности. Антон смеётся и соглашается; у него всегда есть выбор, но можно и не выбирать вовсе.

***

И Арсений только доказывает правду его мыслей — они всю оставшуюся ночь, до самого утра, смотрят эти нелепые и очаровательные в этой нелепости фильмы. Колдун шутит, много смеётся сам же, постоянно комментирует всё и вся, весь вскидывается на особо волнующих его сценах — так они проглатывают три части саги. В пародиях на «легендарную» сцену вампирского бейсбола и приколах над тем, с какой лёгкостью Эдвард отрывает кусок рубашки Беллы и как того скукоживает под взглядом Джейн и Аро. Арсений с такой непосредственностью наслаждается чем-то мирским, что Антон успокаивается, засыпая, потому что всё это время ему казалось, что принятие в себе одного значит отказ от другого. Арсений же мастерски совмещает все свои стязи — и колдовскую, и человеческую, — и даёт понять, что за свечением глаз и играми с водой есть ещё и любовь к кино, к мемам в интернете и отсутствием необходимости становиться скрюченным старикашкой, обвешанным оберегами и отказавшимся от всего ради магии. К такому, думается Антону мельком, когда он почти проваливается в сон, он более, чем готов. Дышать становится легче. А вот к чему он не готов, так это к истошным воплям имени Арсения и стука в дверь такой силы, что та, бедная, разве что с петель не слетает. Он Арсения за плечо трясёт легонько, пока натягивает штаны, и идёт открывать. Тот такой сонный, бухтит недовольно, и Антон улыбается уголком губ. За окном светит солнце, да и голос, хоть и хриплый, но не похож всё-таки на стрекот всякой лесной хтони. Она иногда воет по ночам, когда они засиживаются за какой-нибудь всратой игрой на плойке. Позавчера, например, был «Симс», и они пятнадцать лет создавали персонажа на неудобном движке. Антон дёргает замок и открывает железную дверь — реально ведь, толку от неё в защите от этой ебатории магической больше, чем от деревянного говна. Он вообще не понимает многие колдовские эти задвиги — Арсений рассказывал ему на днях, что многие маги так и живут в избах бревенчатых и срут в яму, уверенные, что быть не высохшей репой — великое оскорбление магии. — Нихуя! Арс наконец перестал держать целибат? — спрашивает какая-то чмоня хриплым голосом, и Антон заставляет себя глаза продрать и чёлку со лба сдвинуть. Он смотрит на какого-то татуированного парня с серебряными зубами, который курит у двери, обставившись пакетами с едой. Вероятно, это Эд. А у Антона утренний стояк — и что теперь? — Нет, Арс не перестал держать целибат, — бухтит Антон, и это всё, на что его спящего ещё мозга хватает. — А жаль, — отзывается Арсений с улыбкой неоднозначной, но Антон не успевает подумать об этом. — Вы шо, дрыхнете ещё, друзі? Четыре часа дня, бля! — Спим и спим, отъебись, — благодушно говорит Арсений, появляясь на пороге. — Антон, это Эд. Проходи, выдра. Он, накинувший на себя штаны и футболку, выглядит бодрым, словно не спал минуту назад. — Кстати, а где мой кот? И пёс? — спрашивает Антон запоздало, отступая от двери. — Здесь, — говорит сурово Даша, ступившая на крыльцо и держащая поводок и переноску. За её плечом Дима Масленников, фотограф из их редакции, машет ему рукой как-то слишком беспристрастно. Фраер никогда не был так близко к провалу. Кварц, увидев Антона, начинает истошно орать в переноске, а Индюк — радостно гавкать, но Антон только стоит столбом. Ну конечно, сколько бы сил и знаний в нём ни видел Арсений, ни открывал сам Антон, в стрессовой ситуации время постоять обосравшимся сурикатом. Даша отцепляет поводок и открывает дверцу коту, и её почему-то ни разом не смущает, что Антон торчит в доме с каким-то странным типом — посередине леса. Но Индюк, обиженно потеряв к Антону всякий интерес, тут же рвётся к Арсению. Тот треплет его по ушам и ласково воркует — животные его любят. А как не любить, — проскальзывает у Антона в голове, но слёту тает под злым взглядом Тузовской. Антон сам не замечает, как залипает на Арсения, улыбающегося во весь рот, такого яркого, светящегося почти, и его царапает сочувствие — тот так сильно изголодался по обществу. — Это что за хуйня, Шастун? — зло цедит Даша, и Антон возвращается в мир реальный, в котором он выглядит как великий пиздабол и долбаёб безмозглый. — То есть я волнуюсь, потому что ты две недели лежишь в больнице с ковидом, а потом вообще берёшь отпуск по собственному, а ты тут в лесу с мужиками развлекаешься?! — выдаёт она гневной тирадой, и Шастун не смеет её осуждать. — Ну, выглядит это, конечно, так, — уклончиво тянет он. — Но, во-первых, то есть, ты думаешь, что мне типа надоел «Тиндер», и я такой: «Пойду искать мужиков в лесу». То есть такой я человек, да? — усмехается Антон нервно. — А во-вторых, если бы я сказал правду, ты бы меня сама в больничку сдала, только в псих. Ему, безусловно, стыдно, и он почти себя не оправдывает, но если он, оказавшись потомственным травником, доходил до этого неделю, то сколько бы доходила Даша, один, как там Арсений говорит? Род ведает. — Ну да, такой красоте нельзя в психушке пропадать, — ласково бормочет Арсений, и Антона прошибает какой-то неведомой нежностью. Он в глазах Арсения — красота? Эти и другие свои вопросы, зарождающиеся в его голове только теперь, он оставляет на потом — у них с Арсением времени на обсуждение ещё вагон и маленькая тележка; они даже не начали искать решение проблемы. Но одна мысль всё равно в голову забивается, как в душное метро в час пик, едва не прижатая дверьми — мир с того дня, как он, наконец, дошёл до стадии принятия, открылся для него совсем с другой стороны, и все их взаимные знаки внимания он начинает замечать только теперь. Раньше они тоже, наверное, были, но как что-то само собой разумеющееся. — Ну а ты попробуй, — огрызается Даша, уперев руки в боки. — Он попробует, канеш, ток можно мы зайдём и я поставлю ёбаные пакеты. И перестанем в дверях стоять, я не хочу, чтобы какое-нибудь лесное повидло мне откусило жопу. — Лесное повидло?.. — переспрашивают Антон с Дашей вместе, но их вопрос под недовольным взглядом Эда остаётся без ответа. — Арс? — спрашивает Антон коротко — Попов поймёт всё и так. Тот кивает с той же широкой улыбкой, от которой внутренности Антона закономерно последние три дня в лужу превращаются. — Конечно.

***

Они сидят в тишине, пока Арсений возится на кухонке, раскидывая еду по холодильнику и заваривая чай из всего успокоительного, что есть в доме. Дима вообще неловко забивается в угол и пучит глаза. Вот кому-кому, а ему-то не привыкать — он у них любитель шарахаться по непроверенным местам и искать неупокоенных. Хотя Арсений говорит, что неупокоенные на самом деле чаще мерзкие твари, а не призраки — вурдалаки, упыри и мавки (которые смертельно симпатичные — буквально). Один Эд, кажется, вообще не замечает всеобщего напряжения и играючи дерётся с Индюком за какой-то кусок верёвки. — Арс, а может сразу им по ведру живой воды? — предлагает Антон, неловко усмехнувшись. — Ты потом сам будешь со мной её вёдрами таскать с ключа? Антон побеждённо вздыхает — он, конечно, может, но без удовольствия и особого желания. — Тем более, на тебя она подействовала так эффективно, потому что в тебе все эти языческие крови. В них нет. Так что там ещё надо посмотреть, стоит ли её так переводить, — хмыкает Арсений и, наконец, ставит на столик ароматный чай в стеклянном чайничке. — А ты?.. — Антон, я чую колдунов и магов за километр. Спроси Эда, он до нашего знакомства знать не знал про то, что он чародей. — Эт правда, он за базар отвечает. Хотя сначала казалось, что это всё дичка какая-то ваще ебанутая, — говорит Эд и лениво делает вид, что побеждает в схватке за верёвку с псом. — Но Арсений во мне это открыл. И чем дальше заходит их разговор, тем сильнее бледнеет Тузовская. — Какие, нахуй, крови?.. — тихо спрашивает Даша. — Какие колдуны?.. Маги?.. Антон, что ты вообще тут забыл? Моргни тринадцать раз, если у тебя проблемы, ладно? Наркотики там, или если тебя в заложниках держат, — тревожно тараторит она. — Я помогу. — Нет, ну, чисто технически в заложниках меня и правда держат, — спокойно говорит Антон. — Но Арсений тут не при чём. Дашуль, я бы рад тебе объяснить, но ты же не поверишь. Но не сижу я на колёсах и не ширяюсь, окей? И Арсений меня тут не бьёт и не насилует. Я сам к нему пришёл, случайно, правда, когда искал ту бабку для статьи. Подругу трясёт, и Антон подсаживается к ней, подвинув Масленникова, который произнёс дай бог одно слово за всю их встречу. Тот тактично пересаживается в кресло. Так же молча. Но Даша мужается, вздыхает шумно и старается унять дрожь — Антон гордится ей. А потом она смотрит на него сквозь стёкла очков решительно и говорит: — Рассказывай. Как есть. Дальше разберёмся. Но если я надаю тебе по щам, извиняй, — спокойно говорит она. — Давай лучше покажу, — находится Антон и с надеждой смотрит на притихшего Арсения. — Арс, покажи глаза. Пожалуйста. Арсений поджимает губы, улыбнувшись грустно ли, сочувствующе ли, и сосредотачивается на Даше. Через мгновение его радужки начинают светиться мягко, и Антон по-прежнему восхищается тем, как это красиво, удивительно, волшебно — Арсений весь пропитан этой магией, до кончиков волос. И дело не только в чарах. Даша затихает и хлопает глазами неуверенно, а потом поворачивается к Эду, глаза которого так же светятся, но цвет с серого меняют на фиолетовый. Тот чародей, не колдун, и Антон помнит разницу. Он выставляет забитую татуировками руку вперёд, и по ней ползут язычки синего пламени — надо будет ещё узнать, в чём разница цвета огня; Антону вообще много чего надо будет ещё спросить. «Магия — это про создающееся, а колдовство — про существующее», — отзывается эхом в голове голос Арсения, и магию Антон наблюдает впервые. Но, как бы то ни было красиво, она не цепляет его так же сильно, как Арсений, часами сидящий над свечами; может, дело всё-таки в обладателе. — Так, — тихо говорит, наконец, Дима. — Пиздец у вас тут весело. И вот тогда Антон рассказывает: про Серёжу, про междумирье, про воду мёртвую и живую — степенно, неторопливо, складывая из своей жизни легенду, и сам забывается будто, выпадает за материю восприятия, пускает новую реальность по венам и даёт себе окончательно и бесповоротно стать её частью. Его здесь держит уже не прозрачная клетка, его здесь держит часть его самого, которую он ещё в детстве погрёб под крепкой властью нормального, и он теперь так сильно чувствует её, что та не умещается внутри будто, теснится, чтобы его одного хватило на такую колоссальную ношу. Он ещё не знает, что будет делать, когда всё это закончится и у него будет шанс вернуться домой, но больше он не решает ничего однозначного, потому что где его дом, ему теперь неведомо. Он и до этого съёмную студию в Москве не считал домом, а теперь она и вовсе пылью рассыпается по памяти. — Как-то так, — заключает он, головой мотнув и сбрасывая с сознания морок. — А ты как меня нашла? — Зашла в «Зенли», — усмехается Даша, и Антон, надувшись как жаба, ржёт во всё горло. — Правда я сначала подумала, что баг, но решила проверить. Взяла Димку, потому что я не дура шататься по лесу одна… — Это правильно, — бросает Арсений. — Ну и на платформе мы Эда встретили, он сказал, что проводит. — А вы не боитесь, что тут маньяки какие-то и нарики шляются? — спрашивает Шастун. — Ну ты же не боишься, когда ночью идёшь за каким-то чуваком в чащу. — Боюсь. — Глаза боятся, а руки делают, — с укоризной говорит Тузовская. — Это когда первый раз дрочишь, — уточняет Антон, и все замирают в неловком молчании. Но Даша потом тихо хихикает и тянется обнять его. — Я соскучилась. — Я тоже, — тихо бормочет Антон ей в макушку. Он чувствует себя так, будто с его спины убрали горы. Нет, не горы, а ГоОры, потому что он и правда устал врать, тем более Даше, которая всего лишь волнуется. Они обсуждают всякие мелочи за чаем все вместе — Дима, действительно попривыкший ко всякой чертовщине, скоро расслабляется и, видимо, воспринимает это как очередной поход за чушью. Антон не уверен, что Масленников верит всему этому до конца, но он может понять Димку, так или иначе. Если бы не живая вода и не внезапно начавшие вскрываться детские ларчики в голове, Антон бы, наверное, не поверил бы вообще никогда. Один Арсений затихает и лишь вежливо улыбается, бросая короткие ответы на вопросы. Это на него непохоже — обычно он в компании как бесконечный водопад, как ключ вечный этой живой воды, журчащий всякими рассказами и блестящий на солнце. А теперь он как-то смурнеет и потом уходит курить — Антон даже ради приличия не ждёт и идёт за ним. Ему уже не пятнадцать, чтобы открещиваться правдами-неправдами от того, что ему нравится мальчик. А ему нравится мальчик. Явное чувство этой симпатии обрушивается на него после «Сумерек» и нелепых комментариев, после жалоб в очереди в душ, после забавного, юного «Антон, спишь?»; после веры в него самого. Но Антону уже не пятнадцать, его не пугает то, что ему нравится кто-то его пола. Больше пугает то, что ему нравится кто-то из магического этого мира, полного тайн и загадок, потому что так не долго и самому в нём навсегда остаться. А Антон пока не уверен, что готов. Он молча подходит к портсигару и вытягивает оттуда чертополоховую самокрутку, смотрит на закат где-то за лесом. Антон чувствует на себе задумчивый испытующий взгляд Арсения, который пытается что-то в нём увидеть, но бросает эти попытки — он, безусловно, ясновидящий, но всё-таки не ведун. — Так себе из тебя Эдвард Каллен, конечно, — фыркает Антон; он не может отрицать, что этот очаровательно-нелепый фильм ему понравился. — Ну и ты херовая Белла Свон, — отвечает ему Арсений ехидно. Антон поворачивается к нему, когда синева почти сжирает собой рыжину неба. — Ревнуешь? — спрашивает и, по правде говоря, не надеется на честный ответ, потому что Арсений — та ещё лиса, которая не умеет признавать слабости. Зато умеет феерически уходить от вопросов и профессионально скакать с темы на тему. Но ещё тот не менее мастерски умеет удивлять — и нравится Антону ещё и за это. — Да, — отвечает он открыто, но в глаза не смотрит; пялится куда-то в чернеющую чащу. — Чувство такое гадкое, прям противно. Давно уже такого не было. — Когда ты любил в последний раз? — спрашивает Антон мягче уже. Насмехаться над его, хоть и беспочвенной, ревностью желания не возникает. Арсений — он другой, и надо с ним по-другому, а не как с сожителями в общаге и с пацанами в Воронеже. Он особенный совершенно, и мыслит совсем иначе. Вместе с большой силой приходит большое непринятие и, как следствие, вечное одиночество — даже среди сотен людей. Арсений на его вопрос тихо смеётся, будто Антон сказал какую-то странную шутку, которая смешная, просто потому что звучит бредово. — Я никогда не любил, — спокойно произносит он, и, предрекая другие вопросы, добавляет: — Антон, я до двадцати восьми был заинтересован только в деньгах и доказательстве всем, какой я крутой. Во мне не было ни гроша серьёзности. Да, я сох по кому-то, как полагается молодому парню, но у меня не то что ветер в голове был — сквозняк. Но я, на самом деле, думаю, что оно к лучшему. Все мои друзья всегда больше страдали и ломали дрова от любви тогда. Только Эдик, но с ним мы уже позже познакомились, давно женат, а ему всего-то двадцать пять. И я, едва его узнав, понял, что так бывает. До этого вокруг были только плохие примеры. Антон усмехается уголком губ и опирается на перила крыльца, но его локти будто ток пробивает вдруг. Он нескладно дёргается и хмурится. Хочет что-то ответить, но в голову ничего не идёт. Разве что правда, которая Арсению, может, и не нужна, но уголёк надежды и хворост неравнодушия всё-таки заставляют его сказать: — Даша — моя лучшая подруга с универа. Но у нас никогда ничего не было и не может быть, это даже в мечтах мерзко. Не потому что Дашка какая-то не такая, просто ну, это как с сестрой хотеть переспать, — поясняет Антон немного рвано, потому что внутри зарождается неясная тревога, отнюдь, никак не связанная с их разговором. — Фу, — бросает он уже тихо совсем, и пытается раскопать её источник. Арсений тоже выглядит озадаченным, брови сдвинув на переносицу, на Шастуна оглядывается, будто ищет общее понимание — что-то идёт не так. У Антона колет руки, а солнечное сплетение сжимает в камень, хотя на волнение нет никаких причин. И он не отбрасывает неприятное чувство, а наоборот пускает его в себя — тревога ощущается им по-новому как-то, будто чувствуется сразу и изнутри, и снаружи, как общее и неразрывное. Она сливается с плотным и влажным ночным воздухом, она в нём существует единым и удивительным целым. На крыльцо вываливается мрачный Эд. — Вы тоже чувствуете? — спрашивает, и Антон замечает, как с кончиков пальцев мага рвутся мелкие всполохи беспорядочного огня. — Да, — отвечает за них Арсений и начинает спешно рыскать по крыльцу в поисках чего-то. — А что мы чувствуем?.. — уточняет Антон, но картинка из деталей собирается постепенно. — Шо нечисти рядом хоть очком жуй, — отвечает Эд, и Антон подбирается весь. Ясно становится, откуда взялась нервозность, но ответ не даёт ему успокоения совершенно никакого; он вздрагивает от чувства этого нового всем телом, и теперь магия пугает его пуще прежнего. Одно дело — принять реальность, а совсем другое — чувствовать перемены в себе. Травки подбирать во всякие отварчики было весело, это успокаивало и казалось ему частью чего-то обыкновенного, но ощущать внутри те способности, которые этому обыкновенному идут вопреки, заставляет понять, что этой дороге нет конца; и более того, он в самом её начале. Чем больше пройдено, тем глубже, и неясно, дорога это или карьер, в котором дальше и скалы выше. Антон до этого момента не допускал мысли, что знахарство — это не только про травы и мази. Конечно, он читал разные ведические книги у Арсения, изучал забавно звучащие заговоры, чтобы посмеяться, и больше, конечно, от нечего делать. Но проще было думать, что на нём нету этой ответственности, которая наступает после одиночества и непринятия. Но она есть, и ему ничего не остаётся, кроме как поддаться внутреннему чувству, позволить ему с собой остаться, обозначая, что дороги назад, впрочем, нет тоже. И начать что-то делать, потому что нечисть очком жевать — это плохо. — Тащи зверобой и крапиву, — кидает Арсений и скрывается за домом мгновенно. Антон не мельтешит, он распахивает дверь так, что Даша с Димой пугаются, почти подскакивают на диване. — Сидите внутри. Закройте окна и дверь на замок, — чеканит он, роясь на полках и антресолях, потому что маленьких арсеньевских склянок будет недостаточно. Но руки ведут его сами к пятилитровой банке на самой дальней полке. За ним защёлкивается входная дверь, и он удовлетворённо кивает. Арсений бегает вокруг и таскает хворост, пытается за те драгоценные минуты, что у них есть, дом заключить в круг, а Эд плюётся слабым огнём в уже лежащий хворост. Пламя на сей раз переливается то зелёным, то фиолетовым, отдаёт такой горечью, что слезятся глаза. Антон спотыкается и вечно мажет по глазам рукавом толстовки, раскидывая по тому же контуру травы, но и пятилитровки ему не хватает. — Ничего, — говорит запыхавшийся Арсений. — Нам нужно отпугнуть их, подойти им не даст колдовской огонь. — Почему это происходит? — спрашивает Антон, отбросив банку и отряхнув руки. — Слишком много инородной силы в одном месте. На людей нечисть не лезет, потому что они не представляют для них угрозы, как я говорил, а колдуны — да. — Такое раньше бывало, когда Эд приходил? — Нет. Но дело не в нас с ним. Дело в тебе, Антон. Трое нас вместе — это гремучая смесь для мракобесия. У тебя, хоть и не колдовская, но сильнейшая инородная сила. Нечеловеческая, — поясняет Арсений с заботой родителя. Смотрит встревожено так, что Антона передёргивает. — То есть, знахари не люди? — Просто так им не стать. Это почти как волхвы, понимаешь? — То есть, — напряженно уточняет Антон, покашливая от дыма, — я не человек? Арсений поджимает губы то ли скорбно, то ли сочувствующе — хрен его разберёшь. — Ты никогда им не был, — произносит он, как приговор. А у Антона в голове всё только упрощается с этим признанием, которое Арсений, очевидно, берёг до лучших времен, когда Антон перестанет ходить как в воду опущенный. Если он изначально не был обычным человеком, то и возвращаться в прошлое ему не придётся и сомнения о правильности всего перестанут его терзать. Потому что это — константа, это реальность, которая не была «другой», просто частично сокрытой. Ему не нужно принимать решения и разбираться в том, кто он такой, потому что ответ находится сам. Антон почему-то чувствует себя освобождённым. И он бы сейчас с радостью вздохнул во все лёгкие, которые будто увеличились раз в пятнадцать, и упивался бы этой неожиданно обретённой свободой; но приходится отложить, потому что они с Арсением одновременно дёргаются на хриплый шёпот в лесной тени. — Огня мало. Он совсем тухлый, Эд пока не может погрузиться в прокачку магии нормально, — тараторит Арсений, глядя на маленький, едва держащийся на виду костерок-кольцо, что опоясывает дом. — Ты дочитал до заговоров? Антон виновато поджимает губы. — Нет, только вскользь глянул угарные всякие, — говорит он, прислушиваясь к хрусту ветвей в лесу. Но страх зарождается только где-то очень глубоко, почти не цепляя нервные окончания, потому что Антон не боится. Все эти сеансы самопознания в избушке Арсения действительно имеют вес, а не проносятся из уха в ухо, оказываясь пустышками. Он этому миру не чужой, какое-то особое чувство вены колет, по всему телу с кровью разгоняясь, уже который день. То сокрытое, что всегда было его частью. Арсений глядит на него в упор немного подозрительно. — Но ты, кажется, знаешь, что делать. — Я, кажется, знаю, что делать, — с уверенной ухмылкой вторит ему Антон и делает шаг вперёд. Глаза всё ещё чуть колет дымом, но Антон заставляет себя держать их открытыми. По рукам, что он выставляет перед собой, течёт незаметная, но неведомой мощи сила, которой он даже немного боится. Но что же тут поделаешь, если он такой. Нельзя бояться той его части, что присуждена ему с рождения, что не станет вредить ему — навряд ли колдовство бы дошло до этих времён, если бы уничтожало владельцев. Антон слушает хрипы нечисти в лесу и, перекатив пару шепотков на языке, начинает причитать чуть громче: — На море на Окияне, на острове Буяне, у бела каменя горят три Огня-Пламеня, — чеканит он то, что мельком всплывает в голове из ведических книг. Спасибо «Бородино» в пятом классе за память. И письму Онегина в девятом. — Как первый горит — грусть-тоску гонит, как второй горит — от нежити хранит, как третий горит… — запинается он, перебирает слова в сознании. — Богов славить велит! Ты, первый Пламень, ярче гори! Ты, второй Пламень, крепче храни! Ты, третий пламень, Богам Требы неси! Гой! — восклицает он и вскидывает руки вверх резким движением. Огонь разрезает пространство жаркой высоченной стеной, и Антон отшатывается от испуга. Глаза слепит, и Антон жмурится, прикрывая их рукавом, но свет никуда не девается. — Бля, вырубите, — выдаёт он и слышит, как к нему подскакивает Арсений. Тот ахает слишком радостно для ситуации, где Антон, кажется, почти ослеп — у того чувство, что он оказался в солярии и забыл очки. Не то чтобы он ходил в солярий, но, наверное, это ощущается так. — Привыкнешь, — отвечает Арсений и, загородив собой огонь, протягивает Антону мобильник. В тёмном стекле отражаются два кольца его глаз — сияющих прожилками зелени, будто ветвями. У Арсения свет глаз сплошной, радужки Антона же выглядят по-другому. Он, проморгавшись, оттягивает веко и смотрит, как мягкий свет огибает его зрачок по краям и расползается всполохами как языческий нимб. Это его не пугает больше, но привыкнуть к этому сложно — он даёт себе время и возвращает мобильник владельцу. — Охуеть, — выдыхает он, а потом оглядывается на огонь, что сплошным полотном закрывает их от леса до самых макушек невысоких крон. — Охуеть! Его накрывает лютым восторгом от содеянного, потому что пламя перед его лицом сжирает воздух там, где даже Антон не дотянется, и забывается сразу про светящиеся радужки, и про всё на свете. Антону кажется, что он может вообще всё, и мир становится ему наконец объемным и настоящим, он почти прыгает от восхищения и поверить не может, что всё это он один сделал, своими руками. — Получилось! — кричит он и смеётся так, что слёзы накатывают на глаза. — Арс, получилось! Тот подходит и хлопает его по плечу с мягкой улыбкой. — Я и не сомневался, — бросает Арсений, и Антон чувствует его ласковый взгляд. А потом перехватывает его же: у колдуна глаза блестят, но не привычным магическим сиянием, а просто по-человечески. Антону кажется, что он замечает в них нежность. — Это всё я, — шепчет Антон с растерянностью. — Я сам. — Сам, — подтверждает Арсений так же тихо и скользит рукой ему на изгиб шеи. А потом Шастун чувствует мягкий поцелуй на своей щеке. Он оглядывается ошалело, но Арсений только улыбается в ответ немного робко, отстранившись, и Антону думается, что не только ему самому нравится мальчик. Он долго считал, что Арсений ведёт себя так открыто и ласково со всеми, изголодавшийся по вниманию и обществу людей. Но вместе с порывом ветра, который всколыхнул колдовской огонь, приходит и ветер перемен. Не в чувствах, но в понимании. Антон обнимает его за плечо и чувствует, как Арсений устраивает голову на его. В сердце Антона шкодливым домовым прокрадывается влюблённость — и остаётся там. Они возвращаются в дом, когда убеждаются, что огонь не сожжёт его — Антон пока не понимает, как сделать его слабее, но Арсений говорит, что вместе с хворостом он перегорит сам. Даша с Димой отлипают от окна с глазами по пять рублей, но Антон ничего не говорит, только усмехнувшись. Эд падает назад на диван играть с собакой, истощённый и уставший. — Это… ты сделал сам? Без розжига? — спрашивает обомлевшая Даша. — Ага, прикинь! — гордо отвечает Антон, и Арсений смеётся. — Давай только без заскоков, — говорит тот, и Антон фыркает, усаживаясь на диван. — У меня же есть ты, — жмёт плечами Антон, и Арсений замирает, не дойдя до кухни. — Дашь по шапке, если загоржусь. Арсений улыбается ему до морщинок у глаз и кивает довольно. Всей компанией в честь избавления от нечисти и отдыха Даши с Димой на природе решают делать шашлык — Эд как раз притащил маринованное мясо, потому что лето идёт, а он ещё шашлыки не поел. Пока ребята собирают кривой-косой мангал и ставят мясо, Антон робко подсаживается к Даше — та выглядит всё ещё тревожной и неимоверно уставшей. Но Антон её не судит — кто он такой без своих сил. Не плейбой, не филантроп и уж точно не гений. Всего лишь маленький прошмыга-журналист. — На, попей. — Он протягивает ей чашку с дымящимся варевом. — Говна? — усмехается она, и Антон тихо смеётся. — Нет, говно я выпил. А это сбор от нервов. Сам сделал, — довольно добавляет он. — Как там интервью с бабкой? — Да мы так и не взяли. Никто не может её найти, но другим повезло чуть больше, чем тебе. Антон бы так не сказал. — Кстати, простите, что вмешиваюсь, но реально, про какую бабку речь? — спрашивает Арсений, нёсший в плошке на улицу перцы и помидоры. — Не помню вообще никаких людей, живущих в округе. — Игнатья Иванна, ведунья, — дружелюбно отвечает ему Даша. — А, это та шарлатанка? — фыркает Арсений. — Она просто пересмотрела «Рен-тв» и бредит, вы ничего не потеряли, — отмахивается он и лыбится самодовольно. — С другой стороны, какой журнал, такие и интервью. — Эй! — возмущается Антон сквозь смех, вскидывая руку в не слишком угрожающем жесте. До тёмных заговоров он ещё не дошёл, так что пока он просто беспросветно добрый знахарь. Арсений же торопится выйти в искусственном испуге — тем более, перец сам себя на мангале не поджарит. Антон провожает его взглядом. — Шаст, что с тобой происходит? — скорее мягко спрашивает Тузовская, и Антон возвращает к ней своё внимание. Но ответить ему нечего, потому что, наверное, не происходит ничего — всё нужное уже случилось. Осталось только расширять горизонты. — Хотел бы я знать, — жмёт он плечами и берётся за открытое пиво наконец. — Но я никогда не чувствовал себя так спокойно. Будто я там, где должен быть, — говорит он легко и безмятежно. Там, где должен быть. И с кем. Они усаживаются на складные стулья во дворе, когда мясо подрумянивается вместе с овощами и грибами. Всё вокруг шипит откупоренными крышками, шумит треском тлеющего мангала и беззаботных разговоров, оставляющих позади все заботы и брошенные на самотёк вопросы. Лес и опушка звучат гитарой, которую Арсений отыскивает на чердаке. Та безнадёжно расстроена, но Антону это не мешает в глубине ночи что-то бренчать под лай Индюка, бегающего за Эдом у огня, и заинтересованные мявки Кварца, что устроился у Арсения на руках. Антон смотрит, как тот с лаской начёсывает кота и болтает с ним о чём-то своём. Но взгляды их пересекаются и находят друг друга как всегда, потому что они оба не в силах отказаться от желания увидеть своими глазами чужое чувство. — Дай мне пространство и время, дай чистоту и любовь своей сказки, — поёт Антон, глядя на него в упор, — я обязательно влюблюсь и поверю и буду жить в ней, — колдун улыбается так тронуто и нежно, что Антон вовсе перестаёт тратить время на сожаления. — Не бегством, но панацеей станут твои милые слова… Ночной тишиной ты, робея, сочинишь мне сон. В отражении чужих глаз мерцают то ли всполохи огня, то ли отголоски слёз, Антон не может понять; но, так или иначе, Арсений выглядит очень счастливым.