Послесказка

Белла заходит в воду и сбрасывает с себя полотенце. Эдвард страшно залипает на неё — Антон, впрочем, может его понять, потому что вчера Арсений забыл взять в душ с собой трусы и вышел в одном полотенце. Правда тот будет посимпатичнее Беллы; Антон залип на добрую минуту на подтянутом торсе и дорожке волос под пупком, что уходит куда-то под полотенце. Арсений же смущённо улыбнулся, но смущение его было не от всего сердца — было в этой улыбке что-то игривое и жаждущее его взгляда. Арсений не колдун, Арсений — чёрт. Белла и Эдвард сосутся под луной в бескрайнем океане на личном острове. Гипотетически, у них с Арсением тут тоже личный остров, пускай и нет океана — но они и не сосутся, впрочем. Не то чтобы Антон не хотел это исправить, но он не торопит события — всему своё время. Ёкающего от переглядок и нежных улыбок сердца ему пока достаточно. Но Арсений всё равно немного читает его мысли — может он и не ясновидит в этом плане, но у них какие-то особенные магические частоты; одна волна, другим недоступная. — Слушай, а я ведь так и не показал тебе моё озеро, — говорит он, поставив фильм на паузу. — Ночью там ужасно красиво, все растения колдовские блестят там, светятся. Правда ночью ещё мавки там околачиваются, поэтому я бы не рисковал, но… — Пошли, — ловит его мысль Антон и тут же поднимается с постели. — Я вчера как раз выучил заговор от мавок. Арсений вздёргивает бровями удивлённо, но улыбается и встаёт следом. Колдовской огонь бросает блики на деревья, пока они идут в шлёпках и с полотенцами по влажной траве. Арсений говорит, что это озеро не знает времён года: зимой оно почти как сауна, от него даже пар идёт. Поэтому оно так привлекает мавок — те, конечно, давно не живые, но по-человечески, по былой привычке тянутся к теплу. Сегодня Арсений колдовской огонь кормит кочергой старой, и тот потихоньку съедает её, кусок за куском. — Этот огонь можно разжечь на чём угодно, — делится он, блуждая по видной ему одному тропке. — Главное — правильно зачаровать определённое место или окунуть предмет в живую воду, как вариант. Иначе он всё вообще сожжёт. — Я пошерстил инфу по этой живой воде, но этого нигде не написано, — ухмыляется Антон. — Ага, давай ещё откроем все колдовские секреты на первом же сайте в поиске, — посмеивается Арсений. — Живая вода вообще вещь полезная. Видел, сколько её в сказках? Хотя, она не оживляет на самом деле, если человек прямо умер… — А можно не прям умереть? — спрашивает Антон, хихикнув, на что Арсений лишь цокает и бросает полотенце на проступивший у берега песок. Антон оглядывается по сторонам, и не может не признать, что на озере и правда красиво — здесь много необычных растений, да и сама вода как будто светится где-то из глубин. Но, по правде говоря, на Арсения ему хочется смотреть больше, даже когда тот в позе буквы «ъеъ» пытается кочергу воткнуть в песок и кряхтит, как старая утка. Его глаза несравнимо прекраснее озера, они светятся намного глубже, да и цветы не идут ни в какое сравнение с тем, как он расцветает от простых вещей — например, что всё-таки воткнул кочергу. Ну и мамины цветы, всё-таки, в разы красивее тоже — Антон будто потерял всю сказочность этих мест и вещей вместе с принятием своих сил. — Только будь аккуратен, — говорит Арсений, бросая футболку под ноги. — Колдовской огонь жрёт правда всё, что не приколочено. Близко не подходи. Антон кивает и, следом за ним скинув с себя всю одежду до плавок, старается на Арсения не смотреть. В ином случае хер им, а не заговор — через его открытый восхищённый рот все слова вывалятся совсем не в том порядке. Вместо этого он разворачивается к нему спиной и выискивает что-то движущееся на той стороне небольшого совсем озера. — Вообще как-то несправедливо получается, что вот мы не можем выйти, но все остальные могут к нам сами прийти и вернуться, — говорит он. К счастью, Дашу с Димой междумирье не удержало; Антон, впрочем, давно догадывался, что подруга только подыгрывала его скептицизму, а сама шаманила с таро и по дому раскладывала травки от сглазов. Дима же просто ничего не гарантирует на сто процентов — и то, что магии нет, тоже. Один Антон лох, получается. Пока он вглядывается в темноту ночи, он успевает засечь какое-то движение на раскидистом дубе неподалёку, и решает — была не была. Он просто надеется, что русалки не будут над ним ржать. — Русалка-сестрица, красна девица, Велесова соседушка! — начинает Антон громогласно. — Не загуби наши душки, не дай удавиться, а дай домой возвратиться! На сём тебе кланяюсь, — и кланяется, хотя поклоняться всякой неживой хтони кажется ему крайне странным. — Слово моё твёрдо, водою не размовимо, никем не преодолимо! Гой! На секунду на озере воцаряется тишина — Антон, конечно, надеялся услышать, как от него улепётывают в страхе всякие создания, но он смотрит правде в глаза. Он едва ли может нагнать страх своей угловатой фигурой и неуверенным голосом. И его мысли находят подтверждение — рядом с ним шевелятся ветви, и девица в одной сорочке и с волосами до пяток закатывает глаза и уходит неспешно куда-то в лес. Впрочем, почёсанное самолюбие не так важно, как действенность его слов. Но вообще Антон думал, что всякая эта муть должна быть менее осознанной. Этой социально-культурной сложности ему хватает среди людей. Антон оглядывается и пытается напустить на себя гордости, но Арсений лишь смеётся и подходит к нему ближе. Настолько близко, честно говоря, что ему приходится голову задрать; они почти соприкасаются носами. Колдун мягко берёт его пальцы своими; Антон чуточку не дышит. Рядом с Арсением ему снова будто пятнадцать, и вот, главный красавец школы смотрит на такого лопоухого засранца, как он. Антон не помнит, сколько времени на самом деле прошло с того дня, как они встретились — кажется, не больше двух недель, но для Антона — месяцы. По крайней мере, чувства собственные ему вполне ясны, так, будто им уже и правда много времени. — Как делает тигр? — спрашивает Арсений и улыбается озорно, морща нос по-лисьи. Антон не может устоять; совершенно неважно, сколько там времени этим чувствам, честно говоря. Он высвобождает одну ладонь из чужой хватки и изображает лапу тигра. — Рраар, — издаёт он звук скорее процесса переваривания пищи внутри какого-нибудь Лиха, чем тигра, но Арсений всё равно смеётся. — Пошли, моё ты пресмыкающееся. Если только пресмыкающееся перед самим Арсением — такому хочется иногда быть покорным. Они входят в воду сразу по пояс, и она действительно оказывается очень и очень тёплой — Арсений сразу ныряет куда-то дельфинчиком, а потом идёт прыгать с камня, который Антон не приметил сразу. Там, по его словам, резкое дно. Мокрый Арсений — это красивый Арсений, не меньше правда, чем Арсений сухой, сонный, изгадившийся в муке или варенье — неважно. Он красивый всякий, хоть и красивый по-всякому; сейчас он сексуальный — Антон в тусклом свете колдовского огня смотрит на рельеф его груди и ловит едва заметные пятнышки родинок. Он следит за тем, как по носу, как будто Арсений свой урок на нём и правда зарубил, стекает вода, как она ползёт каплями по губам и подбородку, бежит по лбу. Арсений же улыбается во весь рот, играется с водой, делает над ними морось руками, заставляет озеро рядом с Антоном кипеть — он весь такой смеющийся, никогда не унывающий, запрещающий себе сдаваться, хотя, Антону кажется, что вопросов у того в голове с его появлением не меньше, чем у Шастуна. Только у Антона вопросы колдовские, а у Арсения — человеческие. Тот долго смотрит на задумавшегося Антона, и гадает, наверное, что у него в голове, где-то под охапкой мокрых кудрей. Арсений иногда выглядит до боли каким-то покинутым; как будто боится, что стоит им выйти за пределы междумирья, и Антон навсегда уйдёт. И теперь из озорного мальчишки он становится опечаленным взрослым, когда видит, как Антон плывёт к границе. Они даже не начали искать способ выбираться отсюда. Арсению, очевидно, хорошо и так, потому что вся его жизнь здесь, и больше ему в этой жизни не одиноко. У Антона же всё осталось там — кроме собаки и кота, которые теперь живут с ними придурошными. Подобное притягивает подобное. Индюк в восторге от просторов лугов и леса — ещё бы клещей оттуда не тащил, и было бы вообще отлично. Кварц же доволен камином, хоть и не настоящим. Антон же, кажется, чувствует себя счастливым, или почти счастливым — но «почти» со словом «счастье» как-то не особо звучит. Ему не нравится быть лишённым всего, несмотря на то, сколько же всего он обрёл в этой избушке без курьих ножек. Хотя Арсений признался, что думал сделать их чистым декором по бокам дома, мол, избушка сидит на попе. И Антон бы хотел даже остаться и помочь ему с этим, чтобы они цапались из-за формы когтей и того, где кто ошибся. Но это междумирье ему дразнит мозг запретным плодом — как хотеть что-то просто потому, что это вдруг стало резко запрещено. И Антон всей душой и сердцем тянется к этому странному, волшебному Арсению, который смотрит с ним «Сумерки» до шести утра, ленится, готовит завтраки, улыбается и поддерживает всегда и во всём, Арсению, что улыбается так, словно в Антоне даже недостатки такие, что бесят не больше, чем в меру, чтобы было хорошо. Но ещё Антон не здешний, и дело не в лесу на станции где-то между двумя путями грохочущих электричек. Он — часть этого мира теперь, но он всё равно не жил в этом никогда, чтобы отказаться так легко от всего, что он оставил в городе. Разговор этот он не начинает всё равно. Он плывёт к границе и щупает, замерев перед ней, пальцами эту будто густую, мягкую заслонку, невидимую издалека, но заметную вблизи. Она не пропускает его всё ещё; Арсений будто выдыхает расслабленно, держась на воде рядом, и Антон не может его винить. — Я не уйду, — говорит Антон тихо, на него не глядя, так мягко, как только вообще способен. — Ясен хуй, — деланно-равнодушно отвечает ему Арсений, и Антон оглядывается, поворачивается к нему. — Оно тебя не пустит. — Нет, я не про то, Арс. Я не уйду от тебя, даже если я найду выход для себя. Даже если мы найдём выход для нас обоих, — говорит он торопливо. — Я не брошу тебя здесь снова одного, — добавляет и сам подплывает ближе к нему, сам заставляет теперь голову задрать. Арсений, хоть и улыбается уголком губ, не выглядит ни капли обнадёженным, и Антон достаёт карт-бланш. — Я влюблён. В тебя и в тот мир, которым ты живёшь. Но это будто запретить мне дышать — я и не замечал, как мне это нужно, пока не прекратил. Так и здесь. Но Арсений не выглядит ни обрадованным, ни вдохновлённым признанием. Он лишь печально усмехается и опускает взгляд, баламутит воду рукой. — Не говори ерунды. Я всё понимаю, правда. Если бы у меня был шанс здесь не жить, я, может, и не жил бы. — Я и не говорю ерунду, — отвечает Антон и поджимает губы. — Пиздец, просто охуеть ерунда, — усмехается он беззлобно. — Арс… Тот его затыкает, палец прикладывает к губам мягко, а потом скользит ладонями Антону на грудь. В его движениях нежность и утерянные извинения, которые остаются где-то эфемерно между ними. — Конечно нет, — отвечает Арсений чуть виновато. — Не думаю, что ты настолько долбаёб, чтобы сказать это из жалости, — наконец начинает говорить нормально он. — Жестокая какая-то жалость выходит, — хмыкает Антон и всё-таки закрывает рот: даёт ему наконец выговориться — не так, как все недели до этого. Говорить — дело другое; рассказывать, смеяться, травить байки. Но Арсений о чувствах говорить, наверное, давно уже разучился — ежи и волки это, безусловно, неплохо, но это не одно и то же. Сколько бы они с ним ни трындели — а Серёга та ещё трындыклёпка. — Просто я очень давно здесь один, — пожимает плечами Арсений, мелко барабаня пальцами по его ключицам. — И я рад знать тебя. Я рад быть влюблённым в тебя в ответ. Но я просто не могу ничего себе обещать. И тебе тем более. Я очень давно один, и меня всё это сбивает с толку. Ты очень долго не мог прийти в себя, а тут ты говоришь такие вещи, будто в порыве каком-то. С такой лёгкостью. — Арс, нам по три десятка. Время ломаться уже прошло. Может, ты ждал какой-то поэтичности, я хуй знает. Но я не ошибаюсь и не обманываюсь. И ты знаешь об этом, просто… — Мне страшно, — перебивает его Арсений, глядя искренне и открыто прямо в глаза. — Тебе страшно. Ты живёшь здесь хуеву гору лет, как ты сказал, один, и это как есть всю жизнь гречку и знать то, что вот гречка не ядовитая. А потом увидеть хурму. И ты вот хуй знаешь, сдохнешь ты или нет, — Антон метафоры плетёт как боженька. Арсений смеётся и наконец смягчается. — Антон, если бы в славянском пантеоне был бы бог юмора, им бы был ты, — хохочет он. — Но вообще всё так. Я был давно один, а теперь боюсь быть с кем-то. Или где-то не здесь. Просто это всё выглядит почти аффектно, как-то несерьёзно будто. Не обижайся, ты тут не при чём. Но я не Эдвард, в голову твою не могу залезть. У меня нет корыта, но я не хочу остаться с разбитым сердцем, — признаётся Арсений. — Я Илья Муромец в мире отношений. Тридцать три года лежал на печи. — Один. — Один. Без никого. — Тебе столько даже нет. — Это неважно, — Арсений немного робко улыбается одним уголком губ. — Хурма, кстати, так себе. И нет, я про фрукт, а не про тебя. Антон очень хочет его поцеловать туда, так аккуратно, но он боится, что для этого сейчас не время и не место. Может, не только ему нужно пространство. — Хватит сверлить взглядом мою щёку, — усмехается Арсений. Антон меняет эту просьбу на своё желание и всё-таки мягко касается губами чуть потрескавшегося уголка. Арсений жмётся к нему крепче от внезапности, но не отталкивает. Путь к губам у них долгий — едва ли не такой же долгий, как к любви. Но это не тревожит. — Хурма, конечно, так себе, а вот ты — очень даже ничего, — тянет Арсений глядя из-под мокрых и тёмных-тёмных ресниц. Делает шаги, и это больше, чем хорошо. Не одними антоновскими проблемами едины; а дальше уже как-нибудь разберутся. Кто бы они там ни были — знахари, колдуны — они всё ещё люди, и у них всё ещё есть головы на плечах (к счастью, а то со всей этой нежитью никогда не знаешь, чего ждать). Конечно, чуточку дурные — не без этого. — Спасибо, — ухмыляется Антон. — Может, и меня распробуешь. Арсений кивает с тихим смешком и делает маленький шажок назад — обозначает границу. — Давай хватит об этом сейчас. Мы поищем выходы, Антон. Прости, что я бегал от этого столько времени, пытался, знаешь, напиться. Стал козлёночком. Обещаю, всё будет, только не сегодня, — улыбается он миролюбиво, но Антон не чувствует никакого мира и спокойствия, потому что он вообще не к этому вёл. Но он не заставляет Арсения выслушивать объяснения, которые его тяготят. Вместо этого он улыбается и, расправив согнувшиеся в тоске плечи, говорит бодро: — Давай тогда я покидаю тебя с плеч.

***

Арсений не иначе как большой ребёнок, когда плещется в воде и падает даже до того, как Антон успевает подкинуть его. Он много смеётся и пытается развести Антона на догонялки, чтобы Шастун потом его за ногу цапнул в воде. Арсений выглядит счастливым, посветлевшим вмиг, когда их разговоры остаются у междумирья и их больше не тревожат течения. Озеро спокойное и очень тёплое — так похожее на него. Антону кажется, что Арсений открывает эту клетку для себя по-иному вместе с ним, показывая ему разные места, что прекращают быть просто лесами-полями, а становятся воспоминаниями — как Антон морщится, случайно хлебнув воды, когда изображает русала или, может, цепляется за корягу по пути домой и чуть не вспарывает носом землю. Не только мир Шастуна — может, это просто домыслы, но он готов жопу на это поставить — становится объемным и настоящим. Арсений много лет смотрит одни и те же картинки, и Антон рад думать, что является причиной чужой радости. Они уходят, когда от кочерги остаётся меньше трети — всё-таки Шастун выучил только заговор от мавок, а не от всей живности, что бродит по лесу в поисках красивых и вкусных магов, как Арсений. Мокрые и довольные они идут по знакомой тропинке, выискивая свет в окнах дома, болтают о всяком — они вообще, несмотря на, казалось бы, бесконечные различия, всегда о чём-то говорят. Кочерга медленно тает в руке Арсения, и тот изображает ей волшебную палочку, говоря, что это не иначе, как кино «Арсений Попов и горящий жезл», и Антон хочет было пошутить про член, но врезается в его спину. Арсений вдруг замирает столбом в нескольких метрах от дома, и всякое детское веселье сходит с его лица. — Арс? — тихо зовёт его Антон и прислушивается, то ли к звукам, то ли к внутренним каким-то ощущениям. Внутри где-то тоже начинает неприятно колоть тревогой под уставшими мышцами, но за тлеющим весельем он просто не сразу это замечает. — Лихо, — только и говорит Арсений и срывается с места. Быстрым шагом он настигает дома и оглядывается встревоженно, и Антон даёт дёру за ним, но вообще не знает, чем может сейчас помочь, поэтому просто ходит за ним хвостом, ожидая указаний. Его уже перестали пугать лешие и домовые, и вся эта мелкая почти бессильная чушь, но Лихом Арсений давно его уже пугает — с самого начала — как чем-то по настоящему опасным. Тот бросил кочергу где-то в траве ещё на подходе к дому, и теперь у них нет даже колдовского огня, которым можно как-то хотя бы защититься. — Кидать хворост? — Поздно, зачарованный кончился. Я откладывал, еблан, а теперь вот что, — ругается колдун. — Почему оно здесь? Нас даже дома не было, — спрашивает Антон нервно, глядя, как Арсений мочит руки в живой воде. — Лихо никто не кличет, — говорит Арсений присказкой, — оно само явится. Оно иногда бродит здесь, всё ближе и ближе с каждым разом. Раньше лешего боялось, но и леший тут такой, что смысла его вообще пугаться. Пузатый и ленивый, — полушёпотом бормочет Арсений. — Не дай одноглазому пробиться в твою голову, иначе даже я тебя едва ли смогу спасти. Иди в дом лучше. Он выбегает из сарая и торопится к дому, но остаётся с задней его стороны. Антон, конечно, ни в какой дом не идёт — было бы очень глупо оставлять Арсения наедине с этой страхолюдиной, особенно когда тот вовсе закрывает глаза и начинает шептать что-то неразборчивое. А страхолюдина это ещё какая — из леса под треск веток к ним неторопливо выходит что-то кривое, длинное, Антона выше даже — и лупит на них один свой глаз. Рука Арсения загорается фиолетовым пламенем — Антон дёргается. Колдун вытягивает её перед собой, и Антон, напуганный вечно жрущим всё вокруг пламенем, замечает, что кожу ему оно не выжигает никак. Он вспоминает, что говорил ему тот этой ночью про воду живую, но это ни капли не успокаивает — и она испарится. Арсений держится, но в резкости его жестов проскальзывает страх. Лихо лапу ставит ближе, кажется, наоборот почти не страшась его. Пальцы у него кривые, сжимающие трость так, что та почти разламывается напополам, а кожа сморщенная и идёт трещинами. Антон чувствует, как воздух становится плотнее, а его мысли начинают путаться под взглядом этой ереси. — Поди прочь! — рявкает Арсений. — Знаешь же, что я тебя в шею гнать буду. Пять лет гнал, и теперь буду. Но Лихо вообще не выглядит впечатлённым — оно кривит рот в подобии ухмылки и светит редкими гнилыми зубами. Оно подаётся вперёд, и они с Арсением чуть не бьются спинами о стену дома; Антон стискивает зубы, чтобы его не стошнило от этой мерзости вблизи. — Ну что, ис-с-спугался? — шипит чудище, и Антон удивляется тому, что оно вообще способно говорить, потому что выглядит оно, конечно, умственно-отсталым. Хотя, судить про ум всякой для него месяц назад несуществующий ереси кажется странным. — Пра-а-авильно, — тянет хрипло одноглазое, морду свою всё ближе держа к огню. — Надо бояться, колдуниш-ш-шка. Голос его звучит заговором похлеще, чем у Антона, когда тот на самом деле нашёптывает что-то, хотя ничего особенного Лихо не говорит. Но оно давит на ум так сильно, что мозгу Антона в черепной коробке становится тесно. В голове всплывает всё плохое и хорошее одним неразборчивым месивом, в котором на самом деле выделяются мама и Арсений, то и дело мелькающий в воспоминаниях. Он вспоминает слова его: «Не дай одноглазому пробиться в твою голову». Антон уже дал, но он же его и выгонит. Антон, головой мотнув, пытается чужое влияние вытолкнуть прочь, и замечает, что у Арсения глаза такие же стеклянные. Он едва ли держит пылающую руку на весу, а Лихо ступает по земле осторожным хищником, готовым превратить Арсения в реальное месиво. Арсений говорил ему — оно сжирает всё до последней косточки. До последней крохи души. Антон почти безвольно смотрит на то, как Лихо подползает к Арсению всё ближе. Но, стиснув зубы, он отвешивает себе крепкую пощёчину и начинает нашёптывать себе под нос заговор от нечистой. И это помогает, мысли его проясняются, вытесняют чудище из головы. — В этом доме сила, — задумчиво хрипит Лихо и причмокивает, будто пробуя воздух на вкус. — Другая. Ранш-ше не было. Антон думает, что ему делать, потому что одноглазое занимает разум Арсения, тот даже не видит его перед собой и уже не подрагивает от напряжения. Рука его медленно скользит вниз, и Антон понимает, что у него нет времени ни на что — вариант есть только один. Он прекрасно знает, чем это для него кончится, но Арсений придумает что-нибудь обязательно. А он не сможет придумать, если от него не останется даже костей. — А теперь есть, так что иди нахуй, — голосит Антон и одним движением хватает Арсения за горящую руку, а потом отталкивает к стене. Он загораживает его собой, и его вмиг прошибает боль, сила которой несравнима ни с чем, что он когда-либо чувствовал. Никакой перелом в детстве на футбольном поле, никакое сотрясение в юности после падения со стройки — вообще ничего. Это не боль и даже не мука, это настоящая агония, в которой Антон наблюдает за тем, как от его кожи и мышц на пальцах не остаётся ничего. Зато пламя жаркое и жадное, кормится им вовсю. — Батюшка Огонь! Яри посолонь! — кричит он лихорадочно, и Лихо пятится назад к лесу, ужаснувшееся происходящему не меньше. — Пламенем горя, оберег меня! Гой! Пламя вновь восходит к небу стеной, но Антону уже не до смеха и не до восторга — он помятым сознанием слышит, как Лихо грохотом бега убирается прочь, чувствует сквозь застилающие глаза слёзы, как Арсений дёргает его за плечи, что-то говорит, наверное, вопит даже истерически. Шастун только сгибается пополам и кричит, что есть сил, пока пламя шаг за шагом ползёт к его локтю, за собой оставляя лишь голые кости. Слёзы стекают по щекам градом и размывают реальность — Антон помнит, как Арсений тащит его куда-то, и всё вдруг гаснет, но руку страшно щиплет — капли крови падают на его шлёпки. Антон помнит — они оказываются дома, и Арсений весь тоже на грани, трясётся, подбородок поджимает, обхватывая его руку своими тёплыми ладонями и долго-долго бормочет что-то неразличимое уже на границе сознания. Его глаза светятся с такой силой, что сошли бы за маяки — только по ним Антон и определяет, жив ли он вообще. Они за ним следят, ловят его взгляд, наполненные слезами, которые, кажется, падают с чужих густых ресниц — Антон не может сказать точно, но он точно помнит, что ресницы тёмные и густые. Арсений в его голове на месте, как и мамина улыбка, и ему от этого хорошо. А потом он проваливается в никуда — и прежде думает, что ему не жаль. Когда он приходит в себя — боли нет. Ни боли, ни агонии, ни всех его мучений и ужаса, что им пришлось испытать: всё это уходит и помнится только как-то далеко. Он чувствует на плечах одеяло, а под щекой — мягкую ткань чужой футболки и немного выстиравшийся, испорченный рисунок, что царапает ему нос. Он ощущает, как пальцы мягко перебирают его отросшие немного кудри, гладят по голове. — Пусть незатейливый мотив прорвёт земную тишь, — тихо напевает Арсений. — Ведь ты и молод, и красив, совсем один сидишь, — он жуёт часть слов забавно, да и поёт не то чтобы хорошо, но есть в его ласковом завывании что-то родное и утешающее. -… и это скверный знак. Художник может быть один, а человек никак. И в этих строчках Антон слышит какую-то благодарность. Он лениво переворачивается и открывает глаза — Арсений немного встревожен, но улыбается грустно-грустно, как будто траурно. Антон помнит смутно и огонь, сжирающий его кожу, и всю ту боль, но как-то очень далеко. Он шевелит руками, и те отзываются, и этого вполне достаточно, чтобы не впадать в уныние. — Ты мой герой, — шепчет Арсений тихо, и сам же смеётся. — Звучит так пафосно. Но ты правда мой герой. Без тебя я бы уже канул. Антон слабо улыбается и садится на диване, поднявшись с удобных коленей. Футболка на нём виснет мешком под скрюченной спиной, пестрит каплями крови. Но это не вызывает в Антоне никакого ужаса — праведного или неправедного. Он трёт глаза, слипшиеся от слёз, и вздрагивает от шершавости и холода собственных пальцев. Антон вытягивает руки перед собой. Одна из них целая, тёплая и живая, а вместо второй красуются голые кости, плавно перетекающие в локоть. Это пугает его сначала, но потом он двигает костяной рукой, проворачивает запястье, пальцы мнёт — и та отзывается, будто для действия ей не нужны ни мышцы, ни сухожилия. Кости увиты чёрной нитью, будто вьюном, и Антон оглядывается на Арсения с немым вопросом. Тот виновато опускает взгляд. Но для него становится открытием, что по горлу не поднимается истерика — он просто смотрит на свою страждущую руку и не чувствует совершенно ничего. Да, она из костей. Голая, твёрдая и холодная. Но она есть, она двигается, Антон не стал инвалидом — и это успокаивает. Почти смиряет — он знал, на что идёт, когда на голые руки пускал колдовской огонь. И, по правде говоря, он ожидал худшего. Надейся на лучшее, готовься к худшему — так говорила ему мама, и это действительно помогло. — Это всё, что я мог сделать. Я не волшебник, Антон, — тихо говорит Арсений, всё ещё на него не глядя. — Я не волшебник. Я только учусь. Я не смог бы восстановить тебе кожу и мышцы, но я запечатал рану, чтобы ты не потерял слишком много крови, и пустил по ней нерв. Но большее уже не в моих силах. Прости меня, — винится он, но Антон лишь слабо улыбается. Он тянется костяной рукой к его лицу, пальцами подбородок цепляет, вынуждает его голову поднять. Кожа под пальцами всё-такая же бархатная, просто нужно время, чтобы это почувствовать. — Всё нормально, Арс, — искренне говорит Антон. Потому что и правда — нормально; лучше, чем он думал, будет, когда всё это делал. Ему, конечно, непривычно смотреть на это, да и надо будет что-то придумать, чтобы люди не пугались и не задавали вопросов. Но ему самому не больно, ему не страшно, он не чувствует себя чего-то лишённым — просто странно смотреть на рабочую руку и видеть кости. Не больше. Он поднимается с дивана и идёт за водой — пробует в костяной руке держать стакан, и это так же странно, но он держится. Он усмехается; теперь у него действительно дырки в руке, как мама ругала в детстве, когда он что-то ронял. Антон ставит стакан на стол — всего в меру, и привыкания к новым конечностям тоже, и возвращается к Арсению — встаёт у стола. — То, что ты сделал… — шепчет Арсений, неловко поднявшись. — Антон, я тебе по гроб жизни буду благодарен. Я бы сгинул там. У Антона идут мурашки по телу от мыслей, что Арсения могло не быть больше, что от него бы просто ничего не осталось; не было бы этих сияющих глаз и волшебных, ласковых рук. И улыбки этой трогательной не было бы тоже — как сейчас почти, только не вымученной. — Я не знаю, что со мной случилось. Обычно я могу ему противостоять, а тут… Оно перестало меня бояться. И ты ещё… Но оно тебя испугалось. — Да оно борзое пиздец, — ругается Антон. — В следующий раз кочергу ему в зад запихаю. Арсений тихо смеётся, и Антон улыбается ему тоже. — Иди сюда, — говорит Шастун и увлекает Арсения к себе. — Хотелось бы без следующего раза, — бормочет тот и кладёт руки Антону на грудь. — Очень хотелось бы, — вторит он. — Есть вещи, которые я хочу повторить намного больше. Арсений выглядит озадаченным, но дышит рвано, глядя на его губы — и эти вещи у них, кажется, совпадают. У Антона внутри щемит от нежности к родинкам и мелким шрамикам на щеках, от этого вечно чуть сощуренного глаза, и от рубца на носу — Арсений весь есть воплощение его личной нежности и любви. В мелочах и том, что люди называют недостатками; но те просто дураки. Они так близко, что между ними магия искрит почти вдохами и выдохами. Но магии этой Антону за последние две с лишним недели просто позарез. Поэтому он подается вперёд, вновь цепанув костяной рукой подбородок Арсения, и приникает к его губам. Арсений подаётся вперёд тоже — они встречаются на пути друг к другу, как и всегда. Губы у Арсения мягкие, целующие жадно, желающе; Антон прижимает его ближе к себе за поясницу и чувствует, как его обнимают за плечи. Антон знает, что его здесь ждали, но чувствует только теперь — и правда ждали. Никто о нём никогда не мечтал, никогда так не жаждал, как Арсений, прихватывающий его губу. Антону кажется, что он сошёл с ума — полюбить человека, которого знает меньше месяца, но его грудина ломится от этой любви. Никаких сомнений у него нет — даже если всё это от одиночества, то оно у них взаимное, и они возьмут от этих чувств тот максимум, который только можно, даже если потом они перегорят, потому что им больше нечего будет дать. А пока они целуются, влюблённые и живые, мокро, кусаче, так, что начинает болеть спина от кривой позы. Антон отстраняется только когда его губы горят от поцелуев, самым благородным огнём, который такой же колдовской, но не делает ему больно. Он делает ему хорошо. Антон шумно дышит и чуть поддевает его губы своими в робком движении. Арсений пытается поймать их в ответ, но оседает, выдохшийся и улыбающийся, хватает воздух ртом. — Какой же ты… — бормочет Арсений, лбом упершись в его подбородок. Губы у него припухлые и покрасневшие, а глаза фонят тусклым светом. — Я думал, что я всегда буду один, — немного растерянно и печально добавляет он. — А тут я. — А тут ты. Антон обнимает его крепче, подбородок устроив на его макушке, и гладит по спине. Конечно, он не будет. Так и стоят. — А как же аффект? — спрашивает он ехидным полушёпотом. Арсений прыскает, будто тот сказал какую-то несусветную глупость. — Какой аффект, Антон? — усмехается он и, отстранившись, смотрит прямо в глаза. Но руки с боков не убирает. — Раньше я мог, конечно, так думать, что ты на волне всей этой магии восхищен всем вокруг, и мной в том числе. Но ты спас нам жизнь. Зная, на что идёшь. Ты потерял руку ради того, чтобы меня уберечь. Такое просто так не делается. — Значит, веришь мне? — слишком обрадованно для попыток казаться гордым, отвечает Шастун. — Я, вроде как, изначально тебе верил, — жмёт плечами он. — Просто, так сказать, разумные сомнения. — А говорил по-другому, пиздун, — хихикает Антон. — Никакие, нахер, не разумные. Арсений выглядит карикатурно-оскорблённым. — Антон, я же говорил, я знал, что ты… — Что я приду, да, — перебивает он. — Это тут причем? — Но я знал кое-что ещё, — Арсений щурится хитрым лисом. — Я знал, что ты придёшь, и что с тобой придёт защита этого дома… — Ну, и?.. — Я скажу, если прекратишь меня перебивать, — сердится Арсений. — Не тяни кота за яйца тогда! — фыркает Антон миролюбиво. — Лучше тебя? — Лучше меня, но это потом, у меня нет сил на ещё какие-то подвиги, — отмахивается Антон. — Ой, смотрите, загордился, Алёша Попович. — Ты уже готов отдать мне свою фамилию?.. — шутит Антон, и Арсений сокрушённо качает головой. — Стоп разгон! — он поднимает руку и делается серьёзным и будто немного нервным. — Так вот, я знал, что ты придёшь, и защита, и всё это. Но мне руны Лель и Берегини чуть ногтевые пластины не выжгли, — говорит Арсений и чуть шевелит пальцами. — Перманентный маник, фантастика, — не сдерживается он, и Арсений взглядом в него стреляет. Антон кивает твёрдо, оставляя шутки. На самом деле выглядит это и правда прикольно, Антон бы сделал так и себе — тем более, на кости руны можно просто вырезать. — Мне обещали, что придёшь ты, и вместе с тобой придёт любовь. Я сначала не особо верил, — уклончиво говорил он. — Не люблю подчиняться приказам сверху. Но потом ты появился, и я влюбился буквально за пару дней, насколько мне с тобой было хорошо. Несмотря на то, что ты, когда наконец перестаёшь кукожиться, вообще другой человек, — признаётся Арсений. — Ты всякий просто невероятный, Антон. — Любовь… — вторит Антон ему задумчиво, смакует это слово. Странно знать, что всё было предначертано с самого начала, но Антона это не отталкивает — он знает, что эти чувства в нём настоящие и выбранные им самим, а не всякими богами и приворотами. — Да, — кивает Арсений. — Но я все равно глупо боялся. Прости мне это. Антон глупо лыбится и тянет Арсения ещё раз в свои руки. — Прощаю. У тебя поводов — вагон, — говорит ему в висок. — Скорее тележка, конечно, — фыркает Арсений, склонный к честности перед самим собой, но не склонный к пиздостраданиям. — Не буду врать, никакой загадки о том, нравлюсь ли я тебе, не было. Я не слепой. Тут я был прямо ясно-ясновидящий, — улыбается тот. — Но больше не боюсь. Особенно, зная, что ты так кайфово целуешься. Антон тихо смеётся, запрокидывая голову. — Ты прямо Арсений Прекрасный. Нужен был тебе подвиг и добрый молодец. — Именно, — вздёргивает нос Арсений. — Извините, потомок самой Бабы-яги как никак. — В таком случае, костяная нога у тебя должна быть, а не у меня рука, — шутит Антон; конечно, он бы не хотел, чтобы такое случилось вообще с кем-либо. — Но будем считать, что это плата за милость колдуна. — Нет, будем считать, что это я еблан позорный. Никакую плату за мою любовь ты платить не будешь, — мягко улыбается Арсений. — Мы бесценные. Антон не смеет ему претить.

***

Антон перехватывает пинцет крепче неуклюжими костяными пальцами — ему нужно время. Костяная рука не такая манёвренная, в ней много прорех, она всё ещё кажется ему чуточку чужой, хоть и продолжает его локоть. Даша всегда жаловалась, что когда ей наращивают ногти, ей тяжело печатать, потому что с непривычки не замечаешь их. Теперь Антон понимает её — с непривычки ему кажется, что его пальцы толще, чем они есть; что они гладкие и углами костей не задевают пространство; и предплечье его — две кости, между которыми гуляет ветер и пропадают вещи. Это не страшно, но странно. Рука при нём, но фантом кожи всё ещё иногда тревожит его сознание. Но он ни о чём не жалеет — шутит, что он теперь похож на Эдоса, что костяная рука делает его крутым и размышляет, что будет бросать курить, чтобы иметь деньги на перчатки. Они с Арсением решают, что ему придётся купить перчатку, как для протеза, потому что в городе так, конечно, не появишься, и никакая материя восприятия тут не поможет. Решают так, будто у них есть шанс в этом городе оказаться. Антон не жалеет, потому что лучше быть с костяной рукой, чем остаться без руки; по правде говоря, чем не быть вообще. Ему неимоверно повезло, что колдовской огонь пожалел его — за слабоумие и отвагу, которыми он последние недели только и отличается. Наконец он неловкими, угловатыми пальцами подхватывает камешек, бережно обработанный им вручную; на него из глубин полупрозрачной слюды смотрит маленький перламутровый жучок и несколько цветков васильков. Он вплавляет камень в серебряную основу из своего старого кольца — Эд притащил ему инструменты. Антон неторопливым шёпотом, час или два заговаривает безделушку, сидя на крыльце. Арсений не мешает ему, хоть и непонимающе оглядывается, наблюдая за тем, как он бродит у стола то и дело, мусорит везде и что-то там клепает. Сам он с утра какой-то тоже нервный и слишком суетной. Но, вопреки, он даже не лезет целоваться, хотя какая-то поцелуйная чакра у него открылась, видимо, следом за разговорной. Но Антон не против — он больше, чем за. Арсений ловит его везде и всегда, чтобы целоваться или касаться его, голодный до ласки и нежности, и Антон не отказывает ему в этом. Он довольствуется той любовью, что между ними бродит, ранней и неуверенной, и ответ на вопрос Даши по-настоящему обретает смысл. Он там, где должен быть — и с кем. Он прикипает за три недели к этому дому и к его хозяину, и даже к вечно ворчливому Серёжке, что оказывается домовым. Антон точно знает, где стоит какая трава и засушенные цветки, он знает, когда мавки приходят на озеро и когда зарываются в тени утра, он запоминает, какой чай Арсений любит пить по утрам, а какой перед сном. Он с этим домом срастается — таскает воду живую из ключа, колет дрова на факелы, валяется в гамаке на крыльце с папироской из чертополоха, пока Индюшонок (новаторское прозвище от Арсения) бегает за бабочками у дома, а Кварц нетерпеливо тычется ему в ладонь, потому что чертополох ему что кошачья мята. Суета города остаётся иным миром где-то далеко от него и больше к себе не тянет. Тем не менее, его тревожат нерешённые дела — работа, счета, квартира. Его тревожит, сможет ли он здесь остаться в случае, если выхода нет, и захочет ли этого Арсений — не сейчас, а через месяцы или годы. И не заскучает ли он потом, отдохнув, наконец, от безумия московского режима жизни. Он спрашивает себя, когда он вспомнит о друзьях, когда он начнёт скучать по любимым коктейлям в любимом баре, и когда затоскует по тому, с какой упёртостью Даша пыталась приобщать его к искусству, таская в театры в нелепом костюме. Хотя, возможно, костюм теперь не будет таким уж нелепым куском ткани на нём — Антон начал отъедаться, и рельеф мышц, подпитываемый его новой силой и физическими нагрузками, уже проступает. Волосы начинают отрастать и виться. Он держит папиросу в костяных пальцах. Ему кажется, что где-то здесь уже случилась точка невозврата к обыденному, и заскучать у него уже не получится. Особенно, когда Арсений рядом бегает, как ужаленный, и кидает ему улыбки — такие родные и любимые до тахикардии. — Держи, — говорит Антон, закончив, наконец, последний длиннющий заговор на оберег. — Это кольцо от нечистой. Конечно, Лихо не отгонит, но помешает ему так быстро забраться в твою прекрасную голову. Он кладёт кольцо на стол перед ним, и Арсений выглядит растерянно-тронутым, оглядывается на него глазами по пять рублей и, осторожно взяв в руки кольцо, вертит его так, словно оно хрустальное. — Ты его для меня делал все эти дни? — удивляется он и примеряет на безымянный левой руки. То садится как влитое, и на дневном солнце, льющимся из окон, сверкает своей выточенной поверхностью и руной Перун, тончайше вырезанной на слюде. — Антон, это потрясающе, — шепчет Арсений, и глаза его светятся от притока силы. — Просто невероятно. Ты где этому научился? — На «Ютубе», — пожимает плечами он и смеётся. — Арс, я всё ещё ленивый воронежский пацан. — Зато какой старательный, — мурчит Арсений довольно и улыбается. Он коротко клюёт его в губы в благодарность, но Антон не даёт коротко, а утягивает его в поцелуй медленный и долгий, хоть Арсению спешка не даёт стоять на месте спокойно. — Ты изменил всю мою жизнь, — говорит Антон тихо, чтобы Серёжа не услышал и не стал перестёбывать его всю ближайшую неделю. — Это меньшее, что я хочу для тебя сделать. — Может тебе ещё надоест. Даже месяца не прошло, — хмыкает Арсений и водит по верёвке с дощечкой на шее Антона, где выжжены руны Берегини и Даждьбога — Арсений настоял. Антон в рунах пока понимает не слишком, но очень старается и прислушивается к Арсению и к самому себе, стараясь подмечать даже самые мелкие перемены «иной волны», коей он называет это новое чувство, за пределами людской материи восприятия. Колдун говорит ему выжечь себе две руны в знак защиты от тёмных сил, но Антон не сдерживается и находит в старых книгах ещё одно сочетание — Есть, Уд и Силы, что является знаком любви и амулетом счастья. Почему нет? — спрашивает он себя, и без лишних мыслей отметает все вопросы. — Может, — не отрицает Антон. — Но я надеюсь на лучшее. — Жить со мной в лесу вдруг стало лучшим? — Пока — очень даже хорошо, — лыбится Антон и целует его мочку уха и местечко за ней. — Осталось только развести тебя на секс. — Действительно, ленивый воронежский пацан. Ты даже над намёками не постарался, — отшучивается Арсений, но щёки у него становятся пунцовыми. — Ты бы понял, будь на моём месте, — хмыкает Антон. — Просто раньше я боялся предложить, чтобы ты не подумал чего. А тут всё так заебись сложилось. — «Заебись сложилось» — это явно не я после пяти лет целибата. Тем более, я уже не такой гибкий, — фыркает Арсений. У Антона пятилетнее воздержание Арсения не вызывает вообще никакого удивления — его образ до сих пор, к тому же, иногда видится чем-то невинно-неприкосновенным и сказочным. — Я уверен, что ты сам себя наёбываешь, — отмахивается Антон. — У меня рука не гнётся нормально, у тебя не гнёшься ты. Мы с Тамарой ходим парой, — усмехается он. — Хочешь растяжку костями? — Русская кость тепло любит, — Арсений снова достаёт из антресолей головы очередную поговорку. — А может, и хочу, я думаю, рельефность будет — укачаешься. — Укончаешься, — лыбится Антон, как будто придумал самый гениальный в мире каламбур. Арсений же ржёт, откинувшись назад всем телом, и утирает невидимые слёзы. Антон не сомневается, что он нашёл того человека. — Так, — пытается он вернуть самообладание напускной строгостью. — Так! Не мешай мне своими развратными разговорами, — сердится он деланно. — Вернёмся к ним вечером, а пока — на. Арсений берёт стопку книг с обеденного стола, потому что Антон засрал всё своей пылью ювелирной, и ставит её перед ним. — Что это? — хмурится Антон, и остатки веселья улетучиваются. Он чувствует себя так, будто он снова в школе, и это — его домашка. — В общем, я подумал над твоими словами, и ты прав, — решительно признаёт Арсений, поднимая взгляд. — Даже если кто-то из нас решит здесь остаться, нам нужно как-то снять междумирье, потому что если вдруг что случится, нам даже банально бежать некуда. — Типа, если Лихо опять придёт? Не хотелось бы, конечно. — И мне не хотелось бы, но кроме Лиха проблем вообще чёрт дери. Это лес, Антох, тут помимо Лиха мало того, что тварей просто немерено, так ещё мало ли пожар, или хуй знает что ещё. Вдруг раки уже научились свистеть. Мы тут умрём иначе, если так, — говорит Арсений, и Антон кивает ему. — Так что надо что-то решать. Антон, я не стану тебя держать здесь, если мы найдём способ. Захочешь вернуться в город — я тебя отпущу. Арсений говорит об этом вполне спокойно, но Антон всё равно чувствует в нём отрицание. Тот боится, что в конце концов останется лишь он и его одиночество снова. Шастун не спешит его уверять в обратном, потому что он знать не знает, что будет, когда они снимут проклятье. Он говорит одно: — Мы подумаем об этом потом. И ещё: — Но про любовь я не пизжу тебе. Да, быстро, но как бы хули нет. Если да. — Если да, — эхом вторит ему Арсений. Возможно, он всё-таки немного пытается говорить намёками. А Арсений — мастер, он, конечно, их ловит и немного расслабляется, находит волю для слабой улыбки. Потом, отмахнувшись от своих переживаний, смахивает пыль с книги сверху. — Ты прав, ладно. Короче, вот это всё надо прочитать и найти хотя бы какие-то зацепки. — У Антона глаза лезут на лоб. — А ты?.. — А у меня вот, — Арсений показывает на стопку книг побольше. — Они ещё и на древнеславянском, так что, считай, самую сложную часть я взял на себя. Хотя, будь у меня выбор, я бы, конечно, нагло впихнул их тебе, честно. Любовь любовью, но древнеславянский — это мука. — Нет, Слава пела, что одиночество — мука, — поправляет его Антон. — А древнеславянский — это пиздец. Так что я оценил жертву. Он приобнимает Арсения за плечи и целует в уголок губ, обрадованный тем, что, возможно, они скоро станут свободными. А там уже разберутся, что к чему. Антон берёт свою стопку с книгами и падает на диван. Ну, почти домашка, получается.