Overnight train

Темно. Холодно. Одиноко. Где-то там вдалеке слышно, как капает вода. Кап-кап-кап. Противный скрип режет по ушам. И он снова проваливается в свой вечный кошмар. Языки пламени похожи на страшного зверя, от которого нет спасения и невозможно нигде укрыться. Дым, от серо-пепельного до почти черного цвета, такой высокий, что взвивается до небес, даже выше сосен, хотя они достигают в высоту нескольких десятков метров. Он рассеивается во все стороны. Небо же такого грязно-серого цвета, будто в нем отражается пепел от пожара. Стена из пламени неприступна, сквозь нее невозможно пробраться. Стихию не победить. И снова темно. Тихо. Холодно. Одиноко. Крик. Крик женщины, умирающей в лапах страшного пламени. Она кричит не переставая, надрывает горло, умоляя своего ребенка бежать, спасаться. Мысли ее сейчас не о боли, а о чаде, что останется одно в этом жестоком мире. Надежда умирает последней, говорили они. Но она никогда ни на что не надеялась, она жила, чтобы быть не надеяться, а быть уверенной. Жаль, что судьба никогда не спрашивает нашего мнения, управляя людскими жизнями по своему мимолётному желанию. Она умирает. И снова темно. Холодно. Тихо. Одиноко... Тэхён открыл глаза. Все тело покрылось холодным по­том; простыни опутывали его, как смирительная рубашка, и казалось, что к голове приложили раскаленную добела кочергу. Над ним стоял перепуганный Чон. Ким схватился за голову: боль застилала глаза... Юноша свесился с кровати, и его чуть не вырвало. – Хэй, тише-тише, – поглаживая взмокшего парня по спине, шептал Чон. Хватая ртом воздух, полуослепший от боли, Ким выпрямился. Он с трудом сдерживал подступающую рвоту. Боль во лбу понемногу ослабевала, но он все еще потел и его трясло как в лихорадке. – Ты в порядке? Мерный стук колес за окном, небо с сияющими осколками далеких звезд, таинственная луна, окутанная пеленой приближающегося тумана, тихий шепот ветерка, ласково колышущего траву, мерцающее зеркало пруда. Ночное небо точно иссиня-черный холст, на который некий художник случайно пролил краску, разлившуюся частичками мерцаюх звезд - таких далеких и таких холодных, умиротворяющая гармония ночной симфонии шелеста травы, редких птичьих пролетов, перикликающихся сверчков, едва уловимое движение водного зеркала - все это было дыханием природы, проникающим в душу и вносящим в нее спокойствие и тепло, несмотря на темноту. – Да, это нормально, – отдышавшись выдавливает Тэхен. – Нормально? Ты в своем уме? Не часто встретишь людей, которые задыхаются во сне, кричат и плачут, – с вызовом, повысив громкость, возмущается Чон. Две тонких пальца накрывают его губы, а блестящие от слез глаза умоляют заткнуться. Тэ совсем не хочется все это выслушивать. Ему только надо немного успокоиться и порисовать. Он, как в замедленной съёмке тянется к блокноту и карандашу, лежащим на столике. Дрожащими руками открывает скетчбук и ищет пустую страничку. Пока юноша листает блокнот, Чонгук успевает заметить устрашающие рисунки различных чудовищ, образов, когтистых рук и жутких ртов с окровавленными зубами. Последним рисунком оказывается его собственный портрет. Однако он решает промолчать и посмотреть, что Ким будет делать дальше. Тэхен наконец находит пустой лист и отрывистыми движениями начинает водить карандашом по белоснежной странице. Вскоре весь лист становится черным. В самом центре небольшой столик, на нем разбитая ваза. С края столешницы падают капли чего-то жидкого, разбиваясь о темноту. – Каждая ночь для меня сумасшествие. Я ненавижу это. Сон не приносит мне отдыха. Я часто просыпаюсь ночью и «вижу», как что-то падает на меня с потолка. Это могут быть пауки, змеи, веревка, даже сам потолок. А иногда я ловлю себя на ужасном крике посреди ночи, и мне трудно поверить, что я умею кричать настолько громко. На следующее утро у меня болит горло. Я даже днем не смогу так закричать, если попытаюсь. Это началось несколько месяцев назад, после того, как мои родители умерли во время пожара в лесу. Мы ездили в лес, сняли там домик на берегу озера, но ночью начался пожар. Я тогда ходил посмотреть на звёзды, а родители остались в домике. Они погибли в пламени, я отчётливо слышу их крики каждую ночь, особенно мамины. Доктор сказал, что это посттравматическое расстройство. Я не могу спать из-за этих кошмаров – хриплым голосом рассказывает Тэхен. Чонгук сидит с широко открытыми глазами, и неверящим взглядом смотрит на прекрасного юношу с родинкой на носу, который живёт в кошмаре. Что-то скребёт внутри, рвется обнять Тэ, утешить, прижать к себе, помочь. Но он не делает никаких телодвижений, просто сидит и смотрит. В глубине карих глаз видит боль и слабость. Понимает, что стал невольным свидетелем открытия человека, стал слушателем чужого страшного секрета. Тэхен сам тянется к нему, кладет руку на плечо, сжимает и тянет к себе, взглядом прося обнять. А что Чон? Он, конечно же не сопротивляясь, усаживается рядом, обнимает, прижимает крепко-крепко. Утыкается носом в темные кудряшки и дышит тихо и размеренно. Пытается передать свое спокойствие другому. Тэхен же пристраивает свои руки у него на груди, укладывает голову поудобнее и прикрывает глаза, наслаждаясь тишиной. За окном начинает светать. Темное небо плотным одеялом постепенно отступает от небосклона, ночные тучи будто растворяются в нем, и открывается взору небесная красота. Слегка мутная дымка, нависшая над землей, постепенно рассеивается в воздухе, а потом и вовсе исчезает. В атмосфере царит тишина, которую нарушают лишь тонкие голоса проснувшихся птиц, разливающиеся повсюду. Еле уловимый ветерок из приоткрытого окна ласково обволакивает и касается тела. Когда первые лучи солнца проникают сквозь прозрачное стекло в купе, Чон слышит тихое сопение, чувствует мерное дыхание юноши. Он аккуратно высвобождается из объятий, укладывает Кима, накрывая одеялом, и собирается выйти из купе, чтобы побродить по вагонам до пробуждения Тэ, но его запястье хватают и тянут в постель с тихим хрипом: – Останься, прошу, – не просит – умоляет. Чону ничего не остаётся, кроме как улечься рядом, прижать к груди это хрупкое создание и заснуть крепким сном.