Скажи, что любишь меня

      Его смех завораживает. Он всегда искренний и громкий, заразительный. Плохое настроение улетучивается вмиг, оставляя после себя лишь приятный осадок. Дыхание перехватывает, а в животе просыпаются бабочки, когда он видит его улыбку, сияющие прищуренные глаза и умилительные ямочки. Ещё хуже ему делается, когда эта улыбка обращается к нему. Когда он стал настолько зависимым? Настроение полностью зависит от этого человека, его слов, действий и поведения. Он переживает все эмоции вместе с ним, при том, что тот этого не знает и даже подозревать не может. Он будто чувствует его; оттого и грустит, когда видит поникшие плечи, за которые хочется обнять и поддержать, радуется вместе с ним, когда у того прекрасное настроение, которое поднимает и другим своей яркой улыбкой или нелепыми выходками, плачет, если любимому морально тяжело и мысленно поддерживает, но иногда и переходя границы, тайно от всех проникая к нему в комнату, чтобы просто побыть рядом и выслушать.       Феликс уже давно понял, что не просто влюблён. Нет, далеко нет. Это не была обычная влюбленность, что пропала бы через несколько месяцев, засчитанной за нелепую ошибку. Что скорее всего после навсегда позабылась бы, исчезла образом из памяти, забирав с собой и все окрылённые чувства. Нет, он любит этого человека. Всем сердцем. И привязан тонкими нитями души.       И даже когда он заходит на кухню…       — Доброе утро всем, — зевая, пропевает Хён. Он подходит к холодильнику и заглядывает в него на наличие бутылки воды, что в ту же секунду оказывается у него в руке. …такой заспанный, потрёпанный. Он будто плюшевый мишка, на которого хочется накинуться и затискать в своих объятиях, и никогда и ни за что не отпускать.       — Доброе, — в унисон приветствуют Бан Чан, Чонин и Феликс, даже не глядя на него. Последний же больше для вида: увидеть ему эту картину сейчас проигрышу подобно. Он не сдержится и кинется на Хёна с объятиями и писком умиления.       — Кушать будешь? — спрашивает Чан, что наконец оторвал взгляд от темного напитка на дне кружки, который он тот час допил.       — А что есть? — Джинни кладёт бутылку обратно в холодильник, а затем облокачивается о столешницу. Он стоит, сложив руки на груди, и осматривает троих, помимо него, присутствующих. Его взгляд останавливается на светлой макушке, что будто и не заинтересована его приходом, продолжает листать что-то в телефоне.       — Могу приготовить яйца с беконом. На сегодня это все меню, — пожимает плечами, встает из-за стола и подходит к раковине.       — И никаких специальных предложений? — театрально вздыхает Хёнджин, изогнув брови в мольбе на положительный ответ.       — Не хочу тебя огорчать, — в такой же манере отвечает ему Чан, решив поддержать игру несостоявшегося актера. Он подходит к холодильнику и достает ингредиенты, поскольку уже знает написанный сценарий.       — Что ж, а так хотелось… Вот и оставили меня голодным, — выдыхает, положив руку на сердце и покачав головой. — Ладно, так уж и быть! — встрепенулся, отталкиваясь от столешницы. И присаживается за стол на место, где до этого сидел лидер. — Готовь.       — Как прикажете, Принц, — шуточно кланяется Чан развалившемуся на стуле Хёнджину и разворачивается обратно к плите.       Остальные же будто и не заметили развернувшейся сценки, что явно не огорчает Джинни. Вот только он ошибся. Все же есть у него один зритель и ярый поклонник, что с упоением наблюдал за проскальзывающими и сменяющими друг друга эмоциями на его лице.       — Не стучи, пожалуйста, — возмущается макнэ и злобно смотрит на Хвана. А тот будто специально начинает быстрее постукивать пальцами по столу, в ожидании завтрака.       — Мне нравится наблюдать твою злую мордашку, такой милый, — брошенные невзначай слова, чтобы подшутить над младшеньким, больно режут по чужому сердцу и становятся зарождением злости в другом.       Феликс проглатывает вставший поперёк горла кофе, сжимая кружку и молясь, чтобы та не лопнула; переводит дыхание и старается заглушить резкую боль в районе груди. А Чан лишь стискивает зубы, успокаивая себя тем, что Хён часто себя ведёт вызывающе и это просто в очередной раз игривое настроение так действует на его поведение.       — Достал, — цокает и закатывает глаза Чонин. Он встаёт из-за стола, поставит кружку в раковину под одобрительный кивок Чана и вылетает из кухни, предварительно, как бы случайно, касаясь руки лидера, успокаивая его.       Хван лишь усмехается такой реакции, но стучать перестаёт, задумавшись. Но просто тихо сидеть и ожидать свой завтрак ему вскоре надоедает. Настроение у него хорошее и желание обратить на себя внимание сильнее, чем в предыдущие дни. Может погода за окном так на него влияет? А нет, ошибочка вышла — за окном пасмурно, будто капли дождя вскоре сорвутся с неба, напоминая о себе уже давно позабывшим о нем людям. Значит все-таки выспался…       — Ликси, — тянет Хён, придвинувшись ближе к столу и опуская на него голову, — А…       — Если хочешь кого-то подоставать, то найди кого-нибудь другого, более подходящего на эту роль. Если же у тебя много энергии и ее некуда девать, то иди в компанию пораньше, — говорит, как отрезает, Феликс и усмиряет Джинни нечитаемым взглядом.       Который на это шепчет недовольное "злюка", чуть нахмурив брови, от чего между ними образуется морщинка. Он похож на ребёнка, что не получил заветную конфетку. Но морщинка смешит разгладиться, на лице сменившись досадой на другую эмоцию, чтобы надавить на Ликси под другим углом. Он знает, что у него получится, уверен в этом. Поэтому выпячивает нижнюю губу и заглядывает ему в глаза так преданно и умоляющее, будто верный пёсик, который выпрашивает очередную порцию вкусняшек.       Ну что Хён с ним делает? Феликс старается не замечать. Стоически держится. По крайней мере пытается это сделать. Но с каждой секундой все сильнее хочется поддаться этому прекрасному личику и преподнести ему не только то, чего он желает, но и весь мир положить к ногам.       Хёнджину даже не нужно напрягаться, чтобы пустить сердце Феликса вскачь, заставить его выпрыгивать из груди. Он может просто стоять, просто существовать, и Ликс уже будет этому рад. Ему не нужно ничего более, чем просто наблюдать за Хёном. Он более ничего и не просит.       И вот, наконец, все же сдаётся под напором карих глаз, что ещё бы чуть-чуть и затянули его в свой чёрный омут. Хотя, по правде сказать, Феликс не особо-то и против. Ведь утопает в нем раз за разом, даже не пытаясь всплыть на поверхность. Его просто нагло выталкивают из него, так и не позволив сойти с ума.       — Ладно, — устало выдыхает Ли, прикрывая глаза. Как же хотелось впиться в эти пухлые губы, что так и требовали к себе чужого внимания, больно укусить за нижнюю губу, по которой проходится юркий язычок, смачивая ее слюнной. — Чего ты хочешь?       — Ликси, солнышко мое, — сердце пропускает удар от любимого прозвища и добавленного местоимения, что так правильно сорвалось с губ Джинни, а после пускается в дикий пляс, — не мог бы ты мне сделать кофе, милый?       Он добьёт его. Не сейчас, так в следующий раз. Держать себя в руках рядом с Хёнджином с каждым разом было все труднее и труднее. Но сдаваться было нельзя. Он не мог.       — Хорошо, — поднимается из-за стола Феликс, подхватывает кружку с недопитым кофе и моет ее. Не забыл и об оставленной кружке Чонина, ему не трудно помыть за младшим — трёх секундное дело. После подходит к кофемашине.       — Держи, — пододвигает к Хёну тарелку с его завтраком Чан и приподнимает уголки губ на искрящееся в предвкушении глаза и забурчавший живот, реагирующий на приятных запах.       — Спасибо, Чан-Хён, ты лучший, — протягивает Джинни и запихивает в себя первый кусочек яичницы. — Это божественно, — закатывает глаза с довольной улыбкой на губах, будто получивший свою порцию сметаны наглый котяра.       — Ахах, все самое лучшее для тебя. Ладненько, я пошёл собираться. Приятного, — кидает уже на выходе из кухни, оставляя Хвана и Ли справляться со всем наедине. Точнее справляться с собой сейчас будет Феликс до того момента, пока технично не смоется отсюда.       — Спасибо ещё раз, — даже не повернув головы, кричит Хён и вновь отрезает кусочек бекона.       Феликс к этому времени уже заваривает бодрящий напиток по особому рецепту Джинни, поскольку знает все его предпочтения, и пододвигает его к нему же.       — Держи.       — Ликси, ты незаменимый, — лепечет с набитым ртом и запивает еду кофе, вновь закатывая глаза от такого потрясающего завтрака.       — Хах, я знаю, — подмигивает Хёнджину Ликс и уже собирается уходить, как его останавливают.       — Ты куда? Уже уходишь? — с тоской и явной грустью интересуется Хён, даже оторвавшись от еды.       — Да, пойду и сам соберусь.       — Но ты ведь и так прекрасно выглядишь и, кажется, уже полностью собран, — окидывает его оценивающим взглядом. Он останавливает взор на отведённых глазах и смутившемся миловидном личике, на котором из-за косметики не возможно было разглядеть прекрасной россыпи веснушек, что он так любит. — Ты правда прекрасен, — заворожено шепчет Хён, забывшись на секунду, но моментально меняет тему. — Посидишь со мной?       — Да, конечно, — все не может отойти от комплиментов Ликс и все же присаживается напротив. Ему их произносят часто. Но признайтесь, ведь от любимого человека они явно звучат намного приятней и нужней, как глоток воздуха для лёгких. Вот и он готов вечно слушать и краснеть от приятных слов, произнесённых Хёнджином, упиваться его мягким приятным голосом, ласкающим слух.       — Как спалось? — выводит его из размышлений Хён.       — Нормально вроде. Только ночью от кошмара просыпался. А так, действительно хорошо.       — Если в с следующий раз тебе приснится страшный сон, то можешь смело приходить ко мне, — очаровательно улыбается Хван, устанавливая зрительный контакт, аккуратно берёт Ликса за руку. Этим старается показать, что он рядом и ему можно довериться.       Ликс же немного раздражается из-за того, что Хёнджин говорит с ним, словно с маленьким ребёнком, не способным справиться с обычным кошмаром. Но раздражение быстро пропадает и сменяется на благодарность, поскольку это было не чем иным, как простой заботой и переживанием со стороны старшего.       — Ты ведь будешь спать. Как я могу прийти к тебе? — не понимает Феликс, но ему не особо нужен был ответ на этот вопрос, поскольку зелёный свет на ночные походы ему дали, о чем ещё можно было мечтать? Сердце в который раз ощутимо ударяется о рёбра, привлекая к себе внимание. И он молится, дабы Хён не заметил, как потеют у него ладони и учащён пульс.       — Ну и что. Приходи в любое время, я всегда тебе буду рад.       Феликс не понимает, как ещё держится, но в душе он уже прыгает и визжит от радости, крушит все внутри себя.       — Спасибо, — но на деле лишь благодарно улыбается уголками губ и пытается незаметно выровнять дыхание, остановить тахикардию. Рука Хёнджина все ещё не выпускает его ладони из своей, от чего по телу проходятся миллионы электрических ряазрядов, а кончики пальцев колет невидимыми иглами.       — Будешь? — спрашивает Джинни и приподнимает вверх вилку с наколотой на ней яичницей и кусочком бекона.       — Нет, спасибо, я ведь уже поел, — но разъединить их руки пришлось самому Феликсу, не без сожаления, естественно, чтобы отмахнуться от еды, что хочет впихнуть ему старший.       — Давай, — тянет гласные, все ещё не переставая предпринимать попыток накормить Ликса.       — Уф, ладно, — вздыхает тот, смирившись, так как понимал, что его просто так не отпустят. От такой заботы в груди разливается нечто тёплое и приятное.       — Хороший мальчик, — шепчет Хён, с неким упоением смотря на то, как мило пережёвывает еду Ли. — Держи, солнце.       Хван протягивает свою кружку с кофе и даёт Феликсу отпить, чтобы тот не подавился сухой едой. Это великолепное зрелище, не имеющее аналогов. Только ради этого стоило каждый день просыпаться на равне с Ликси и идти с ним вместе на кухню завтракать. "Было бы не плохо", — задумываемая он, а на губах уже играет нежная улыбка.       Теперь он действительно может похвастаться всем своим хорошим настроением. Оно уж точно не закончится до самого вечера, когда уже просто не останется места для радости в уставшем организме. Но и тогда у него будет играть на губах улыбка, что родится от милых воспоминаний утра.       — Спасибо. Но кажется нам пора уже идти собираться, — вытерев губы салфеткой, заключает Феликс, глянув на часы на стене.       — Согласен, — закидывает в себя остатки успевшего остыть завтрака, встаёт из-за стола и подходит к раковине. Он вымывает тарелку и ставит ее на место, все время незаметно наблюдая боковым зрением за Феликсом, что просто пожирал взглядом его оголенные до плеч руки. И чуть было не выдаёт себя, усмехнувшись, но в последний момент решает не смущать его личное солнышко и сдерживает порыв. Хотя посмотреть на покрасневшие щёчки и глупые оправдания и отговорки ему бы доставило одно лишь удовольствие в чистом его виде.       — Все, пойдём, Солнце, — тряхнув капли воды, Хён кивает в сторону выхода из кухни.

***

      Тренировка была, как обычно, не скучной. Особенно в те моменты, в которые можно было понаблюдать за любующимися Минхо с Джисоном, позволяя себе немного расслабиться и порадоваться за друзей. Не забывая и умиляться с их взаимодействий, которые увеличились в два раза. Хотя, казалось бы, куда ещё больше. Плевался от этого один Чанбин, но конечно же все понимали, что показушно — тот тоже был рад за них, как и все остальные мемберы.       Феликс даже немного завидует Хану, который только недавно спрашивал, как он живет со своим одиноким сердцем и который боялся начать самобичевание так же, как это делал друг. И вот теперь обзавёлся парнем, от которого не отлипал ни на минуту. Но на самом деле, это было и до того момента, как они начали встречаться. Если так подумать, то ничего не поменялось. Просто они начали делать все в открытую, не скрываясь от глаз мемберов и не стесняясь самих себя. А также поддаваться соблазнам своих желаний, что не всегда обходились и заканчивались обычными поцелуями.       Феликс неосознанно переводит взгляд с влюблённой парочки через зеркало на Джинни, нервно закусывая губу. Ему бы тоже безумно хотелось ласки и заботы со стороны этого человека. Безмерной и такой, чтобы наконец стать счастливым, без изнывающего сердца, что хотелось вырезать и продать, чтобы от него хоть какая-то польза была.       — Ты чего? — несильно толкает его плечом становившийся рядом Чанбин и отпивает из воду бутылки.       — Да так, просто задумался, — натянуто улыбается ему Феликс. В душе он надеется, чтобы тот не заметил в ней фальша и не начал расспрашивать, в чем дело.       — Ааа, ну ладно тогда, — Бин и впрямь не стал навязываться. Вот только маленькую подлянку совершить захотел, когда поймал на себе устрашающий, убивающий его не самым гуманным способом в своем воображении взгляд чёрных глаз. Поэтому он, следя за реакцией Джинни, демонстративно наклоняется к уху Феликса, обдавая жаром своего дыхания, и шепчет: — А то смотри, как на ладони лежишь, все желания с лица считать можно, — подмигивает ему и отходит в сторону.       К щекам Феликса моментально приливает кровь. Он попытается это остановить и исправить, прикладывая вспотевшие, но прохладные ладони на них. Он отводит взгляд от Чанбина к объекту его воздыхания, а затем резко поворачивается к выходу, бросив лишь:       — Подождите меня, я сейчас приду, — и скрывается за дверью.

***

      Вот он лежит на кровати после длительного дня в компании, что как назло будто и не хотел заканчиваться, что растягивал время, как резину. Уже побывав в душе, теперь наблюдает перед собой белоснежный потолок, в котором не было ничего нового. Тот был изучен вплоть до миллиметра, пока рассматривался во время глубоких дум.       На данный момент Феликсу было интересно, а существуют ли альтернативные вселенные? Сколько их? Если ли та, где он счастлив с Хёнджином? Или Феликс не пришёл в их команду и сейчас бы не лежал с обливающимся своей же кровью сердцем, что нещадно болит? А может быть вселенная, где Джинни сам отказался бы от этой затеи и отверг предложение компании? Но тогда бы Феликс положил глаз на кого-то другого, Сынмина или Чанбина, например.       От этих мыслей ему становится противно от самого себя. Нет, он, конечно, бесспорно любит всех мемберов. Но просто не так.       Так он любит только одного и менять его на кого-либо другого не хочет. Да и не будет.       Иногда он задается вопросом, почему именно Хёнджин? «В нем нет изъянов, он идеален», — сразу же всплывает в мыслях. Почему тогда он настолько идеален? Да и существует ли он? Может, это просто его очередная бредовая фантазия, которую он не может отпустить? Находится сейчас где-нибудь не здесь, а в психиатрической больнице, где его пытаются вывести из этого состояния сна или выпитых медикаментов.       Феликс не знает, что ему делать. Он так многого боится. Особенно, быть отвергнутым. Ненужным. Ведь если он все таки признается, то есть только два дальнейших развития событий: либо они сходятся, и как Ли и Хан живут душа в душу, не отлипают друг от друга, либо же он своим признанием портит все их дружеские отношения, построенные и укрепляемые годами; они расходятся как в море корабли, больше даже не контактируя, а это точно так или иначе скажется на группе. В общем, пятьдесят на пятьдесят. Третьего не дано. Да и будь третий вариант, Феликс бы просто свихнулся. Уже и так чуть ли слёзы не проливает от безысходности второго варианта.       И все же он не может признаться. Ведь понимает, что больше не сможет прожить без Хёнджина и минуты в разлуке. Не хватит часа, чтобы излить все чувства, которые он испытывает к этому человеку. С ним спокойно, настолько, что кажется ты пришёл в родной дом, где тебя ждут и любят. Забывается все нехорошее, когда он рядом. Он способен отвлечь от всех проблем, а если прийти с просьбой о помощи, никогда не откажет. При встрече или пересечении взглядом можно вновь возродится, а после умереть от той же невероятной улыбки. При прикосновении, даже самом лёгком и невесомом, совершенно случайном, подняться в небо. Он смотрит в его глаза и видит там что-то, что не проскальзывало во взгляде на других мемберов. Феликс хочет в это верить, поскольку это дает ему бесплодную надежду. Как же это глупо. Но он не мог по-другому.       Он умирал за этим человеком, не сумел совладать со своими эмоциями. Не утихомирил их ещё в тот момент, когда понял, что Джинни стал ему намного больше, чем обычным участником группы, другом или старшим братом. Ему становится плохо, когда не может перекинуться хотя бы парой слов, услышав родной голос, не получает возможности посмотреть на улыбку, ответить на неё. Ещё хуже, когда не может просто увидеть Хёнджина. А заметив его с кем-то другим становится страшно, что вот, наступил тот момент, когда он потерял его, что тот уйдёт к другому. И эти мысли причиняют самую настоящую физическую боль. Из-за них больше не хочется существовать в этом мире, просто растворившись в воздухе. Сердце разрывается от того осознания, что он настолько привязался к нему. Это сродни зависимости от наркотика, с которым тебе приходит чувство эйфории и кайфа, долгожданной радости и спокойствия. Он действительно наркотик, который ты употребляешь, утопаешь в нем, все время увеличивая дозу, не замечаешь как гниешь и постепенно умираешь изнутри. Но и без него тебе плохо. Начинается дикая ломка, которую остановишь или хотя бы облегчишь лишь вновь употребив. Болеть человеком — реальное безумие, неизлечимое. Здесь не помогут люди в белых халатах, сколько бы они не старались. Можно только стереть себе память, но и тут присутствует подвох — если не помнишь ты, то это не значит, что не будет помнить любящее сердце, что при встрече с любимым будет изнывать по нему.       Он понимает, что так нельзя. Нельзя быть зависимым, сходит с ума и так болеть человеком. Но он не может. Никогда уже не сможет от него отказаться.       Он завидует Хану и Минхо, которым удалось пересечь эту черту, сломать эту стену недосказанности и просто быть вместе после столького времени недомолвок и сокрытия настоящих чувств в себе. Вот только у них это было взаимно. Они любили друг друга с самого начала, оттого теперь и могут быть вместе. У Феликса не так. Он любит один. И здесь не подходит пример Хана, что тоже считал также. Поскольку Хёнджин никогда не лип к нему так же, как Хо и Джи друг к другу.       Казалось бы, после стольких лет любви, в которой он потонул, словно к якорю привязанный, глубоко в океане, без возможности всплыть на поверхность, Ликс должен был хотя бы приспособиться к этому, либо же найти хоть какой-то способ отвязаться от губительного якоря.       Из мыслей его постепенно выводит тарабанящий по стеклу дождь. Ли любит природу. А звук дождя обожает безмерно. Он успокаивает его, помогает расслабиться и, наконец, отпустить от себя все тревоги, даже если к ним потом нужно будет вернуться снова.       И он снова это делает. Окутывает его, проникает в сознание, потихоньку уносит Феликса за его пределы. Потому тот начинает понемногу засыпать, но даже и не противится этому, а наоборот, отдаётся в руки сну, проваливаясь в него.

***

      Неожиданный грохот беспощадно ударил по ушам, выводя Ли из беспокойного сна.       Он резко садится на постели и глядит в окно, за которым бушевала стихия, переводит загнанное дыхание.       В груди разрастается беспокойство и неясный, беспричинный страх, которые не пропадали и после пяти минут медитации и попыток успокоиться, которые не давали вновь заснуть. Ликс смотрит на время в телефоне — пол третьего ночи. Интересно, если он все таки решится прийти к нему, что будет?       Отбросив все сомнения, он подрывается с постели, скидывает с себя одеяло и топает к двери, выводящей в коридор. Торопиться, делает все быстро настолько, насколько возможно, будто от этого зависит его жизнь.       В коридоре было пусто и тихо, а ещё так темно, что Феликс сразу же вспоминает все страшилки, что ему рассказывали в детстве, а так же пересмотренные фильмы ужасов. По спине бегут мурашки, подкрепляемые гуляющим холодом, что морозил оголенные ступни.       Он быстро и тихо прошмыгивает к двери Хёнджина, но останавливается, встав истуканом прямо перед ней. Вся решимость, с которой он подрывался с постели, куда-то резко улетучивается, не оставляя после себя и следа. И все же очередной неожиданный грохот заставляет его подпрыгнуть и сжаться, пускает колючие мурашки по коже, а также заставляет поторопиться и дёрнуть ручку двери. Он толкает ее от себя и заглядывает в такую же кромешную темноту хёнджиненной комнаты. "Была не была".       — Джинни? — тихо и неуверенно зовет Феликс, боясь потревожить сон других мемберов. Но ответа не следует.       Он заходит в комнату, но останавливается на пороге, будто вор, прокравшийся в квартиру под покровом ночи.       — Джин… — и снова чертова гроза заставляет испугаться, пронзительно пискнув.       — М? Чего? — спросонья начинает оглядываться по сторонам Хён, но только в последний момент цепляясь за одинокую чёрную тень, застрявшую в пороге его комнаты. — Ух ты ж ёжики, — Хван тоже пугается, вот только далеко не погодных условий. Он присаживается на постели, моргает, стараясь привыкнуть к темноте и разглядеть стоящего в пороге.       — Джинни… — снова начинает Ликс, виновато опускает глаза в пол и теребит свои же пальцы. Ни одно из движений в темноте видно не было, но он точно знает, что Хён догадывается, что как ведёт себя Ликс. — Можно я… — почему молния появляется где-то вблизи, рокочущая на всю округу, и безбожно пугает его, дрожащего, до сердечного приступа?       — Конечно, — понимающе улыбнувшийся Хёнджин, чуть сдвигается к краю и хлопает рядом с собой по пустующей половине кровати, тем самым призывая Ликса подойти к нему, — ложись.       А Феликс медлить и не стал. Он мигом проскальзывает под чужое тёплое одеяло, вздрагивая под каждый раскат грома.       — Прости, что разбудил… — Хён лёг к нему боком и притянул к себе ближе, поставив руку себе под голову.       — Я же говорил тебе, что можешь приходить в любой момент, — полушёпотом проговорит ему на ухо Хван, — точнее время, — хорошо, что в темноте не будет видно пылающих яркой краской щёк Феликса, а заходящееся сердце можно списать на страх от грозы. — Я всегда рад тебе. Я всегда буду рядом, солнышко.       Томные пошёптывания и перебирание волос действует как успокоительное на Ликса, а может это все же компания Хёна и его размеренное дыхание так отражается на нем. Он не знает. Но шум грозы он будто и вовсе больше не слышит, следуя в царство Морфея под родными руками.       — Обними меня, Джинни, — тихо просит Феликс и поворачивается лицом к старшему. Он все понимает и надеется, что если ему все-таки откажут, то завтра спишут эту просьбу на пограничное состояние между сном и явью, в которым Феликс якобы пребывал ночью в этот момент.       Вот только его не отталкивают и не отказывают. Наоборот, кладут одну руку, которой подпирали голову, под голову Ли, а второй притягивают ближе к себе, и обнимают за талию. Теперь Ликс утыкается носом в чужую грудь.       Сердце предательски громко стучит, выдавая своего хозяина с потрохами, и Джинни по-любому должен это чувствовать. И все же, Феликс решает оставить это все на завтра. А сейчас просто упиваться моментом и чувствовать, как в груди наконец теплились спокойствие и уют. Как же он рад, что его не выгнали. Как рад, что Хённи оказался отзывчивым и прекрасным другом. Как рад, что влюбился именно в такого глупого идиота, как Хван Хёнджин, а не в кого-либо другого.

***

      Просыпаться в чужих объятиях было новым опытом для Феликса. Но он не против был этот опыт повторить, желательно и не один раз. Вот только с тем же человеком, что тихо посапывает сейчас у него за спиной, все также сжимая его в своих объятиях, как персональную плюшевую игрушку. Это не могло не порадовать Феликса. От чего на губах у него проскользнула легкая улыбка.       Он поворачивается лицом к Хёнджину, стараясь не вывести его из состояния сна, и нагло рассматривает его лицо. Он борется с желанием зарыться пальцами в взлохмаченные пряди на голове, в каких сейчас играли лучи солнца, что проникали полоской света сквозь плохо зашторенные окна, оставляли на них свои отпечатки, дотронуться до подрагивающих ресниц, коснуться ровной линии носа, подбородка, обвести контур губ. Он идеален, словно принц вышедший из сказки. Невероятный телом и душой. И как это нечто, в хорошем смысле, могло свалиться на его голову, застряв в ней и глупом сердце?       — Я что, настолько прекрасен во сне? — охрипшим голосом проговаривает Хён, лениво приоткрывая веки и улыбаясь уголками желанных губ. Только теперь Ликс понял, что ресницы подрагивали не во сне, а из-за того, что веки пытались держать закрытыми.       — Ой, — округляет глаза, словно серенький испугавшийся зайка, — прости, — "Просто не представляешь", — оставляет Ликс при себе.       Улыбка на губах Джинни растягивается сильней в ответ на смущённый и немного нервный смех Феликса.       — Как спалось? — потягивается он, выпуская немного разочарованного Ликса из своих объятий, и поворачивается на спину. Но тот не подаёт виду, только пристально за ним наблюдает.       — Хорошо, — все же переводит взгляд на белую простыню Ли. Но долго грустить ему не дают: вновь кладут руку на талию, повернувшись к нему лицом.       — Ты остаёшься красив даже после сна, когда как я, в частности, когда просыпаюсь, похожу на человека с бодуна, — от комплимента сердце пропускает удар, разливая нечто тёплое в груди, но вот последующие слова злят Феликса. Он приподнимается на локте и ударяет Хёна по предплечью.       — Не говори так. Не принижай себя, когда делаешь комплименты другим. Ты прекрасен в любом виде и в любое время суток, так что прекрати.       Осознание того, что он выпалил пришло не сразу, а через секунд десять гробового молчания и немного удивлённого взгляда карих глаз. Но вот улыбка говорила сама за себя — Джинни были приятны его слова, хоть и неожиданны.       Феликс покрывается пунцовой краской и спешит ретироваться из комнаты. Он подрывается в свою берлогу, дабы больше не показываться на глаза Хёну, поскольку попросту сгорит от стыда. Вот только даже с кровати встать ему не дали.       Хёнджин, моментально приняв положение сидя, тянется к руке Ли, хватает его за тонкое запястье и тянет на себя.       — Куда собрался? — смеётся Хван, подмяв Феликса под себя, и навис сверху. — Ты решил сбежать от меня?       Феликс молчит, словно в рот воды набравши. Сердце предательски громко и ощутимо стучит, грозясь разломать ребра и прыгнуть в ладони любимого человека, который этот стук слышал, но не предпринимал никаких действий — делает вид, что не замечает.       Чтобы вывести Ликса хоть на какие-то эмоции, Хён начинает заправлять растрепавшуюся светлую челку ему за уши, с аккуратностью и филигранностью, не оставляя ни один волосок на веснушчатом лице.       — Посмотри на меня, — тихо просит Хён. Он бегает глазами по личику Феликса и пытается запомнить каждую и так уже выученную деталь, считает россыпь звезд на щеках, как звезды в ночном небе. — Не бойся, солнышко, не съем же я тебя.       Джинни освящает его взор беззлобной усмешкой на пухлых губах, что безбожно манят прикоснуться к ним. И было бы легче, если бы только пальцами…       — Я люблю тебя, — еле слышно озвучивает свой вердикт Ликс, вновь стыдливо и обречённо прикрывая веки. В груди все сжалось до мизерных размеров, а в горле пересохло не давая сглотнуть вставший поперёк ком.       Он не слышит ничего, кроме своего бешеного пульса, отдающего в виски, до ужаса страшится открыть глаза и уверенно посмотреть в поглотивший его омут напротив. И на своё признание тоже ответа не было слышно.       Хенджин озадачено смотрит, как часто вздымается у Ликса грудь, рассматривает его зажмуренные до цветных точек глаза, обрамлённые подрагивающими ресницами, покрасневшие до ярко красного оттенка щеки и уши. До его слуха доносится биение чужого сердца, что пустилось в безумный пляс, в ожидании от него, Хёна, ответа. Или же это было его собственное?       — Как давно? — хрипит не своим голосом Хван.       Феликс резко распахивает глаза, сведя брови к переносице. Не такой реакции он ожидал на свои слова. Хотя, а чего он должен был ждать? Ответного признания? Вот то сокрытое глубоко внутри желание и всплыло мыслью в больной голове.       — В каком смысле? — приподнимает одну бровь.       Хенджин тяжело вздыхает, закатывая глаза, но вдруг чему-то ухмыляется.       — Просто мне нужно знать, сколько времени мы потеряли, гоняясь и при этом отталкивая друг друга каждый раз.       — Чего? — Феликс не понимает. Осознание стучится, но все не проникает в голову, как бы не старалось. Ликс его попросту не впускает, не желая приходить к неоднозначному выводу самому. Ему нужен был прямой и чёткий ответ и желательно сейчас, озвученный самим Хёнджином.       Тот же смеется на непонимание на чужом лице, утыкается лбом в чужое плечо. Он втягивает приятный запах порошка и чего-то непонятного и сладкого, не упуская из виду тот момент, когда Ликс прервано выдохнул, а его пульс участился вновь.       — Кажется тебе нужно пропить успокоительное, Ликси. Тахикардия сама по себе не проходит, — Джинни целует кончик носа тут же зардевшегося Феликса, что не особо понимал, что происходит.       — Я ничего не понимаю, — озвучивает свои мысли. Хорошего настроя Хёна он не разделяет. В голове была абсолютная пустота. Он просто не может физически оценить ситуацию и принять какое-либо решение.       — Такой глупенький, — в этот раз поцеловав лоб Ликса, шепчет с глупой улыбкой Хван.       Не прошло и секунды, как Хёнджин вновь склоняется над Ли, собираясь расцеловать и пышущие огнём щеки, но ему не дают, с писком закрывая его рот ладонью.       — Прекрати! — взмолился Феликс.       Хён приподнимает бровь в немом вопросе, смотрит в упор в расширенные глаза напротив. Но ему отвечает лишь тишина своим звоном и дыхание парня под ним. Тогда он снова начинает действовать: целует чужую ладонь и мычит в нее что-то нечленораздельное.       — Что? — все же убирает руку от лица Джинни.       — Я тоже люблю тебя, солнышко.       Если бы Феликс сейчас стоял, то его бы точно пришлось ловить, поскольку даже так, он чувствует, как мир закружился, а земля ушла из под ног. Он с недоверчивостью тупо уставился на Хёнджина, что выражал уверенность и правдивость в своих словах, и диву давался, что все произошло так. Ликс открывает и закрывает рот, собираясь все время что-то сказать, но так и не решаясь, отчего был похож на выкинутую на сушу рыбу.       — Скажи хоть что-нибудь, потому что мои нервы тоже не стальные, Ликси. Ещё минуту молчания и я правда сойду с ума, — но тот так и молчит.       Вместо этого, Ли поддаётся вперёд, кладя свою руку в районе хёнджиновых лопаток и, чуть надавливая. Впивается наконец в такие манящие губы поцелуем, исполняя тем самым своё давнее желание, которое убивал раз за разом, но то все время как назло возрождалось в его душе.       И как же он рад, когда чувствует, что ему отвечают, улыбаясь в этот поцелуй. Он столько времени, столько лет изводил себя, даже не представляя, что его чувства могут быть взаимные, поскольку действия и слова Джинни никогда и надежду на это не давали. Как оказалось, он ошибался. И в первый раз он рад тому, что ошибся. Наконец он может ощутить на себе, что такое счастье от взаимной симпатии. Это кажется сном, и Феликс так боится из него выйти, попадая в жестокую реальность.       Хёнджин нежно сминает его губы своими, водит большим пальцем по скуле, наконец ощущая, как его леденеющее сердце оттаивает от чужой отдачи. Он так же как и Ликс всегда наблюдал за любимым издалека, боясь привязаться ещё больше. Вот только держать расстояние все чаще делалось невозможным. А сегодня необходимость в этом пропала вовсе. И не передать словами, как он счастлив и благодарен вселенной за это.       Он легко отстраняется, разрывая сладостный поцелуй.       — Хей, солнце, ну ты чего? — изгибая брови в беспокойстве, Хёнджин заглядывает в глаза напротив, что полнятся слезами.       — Прости, — смеется над собой Феликс, вытирая влагу на глазах ладонями. — Я просто так рад. Я так боюсь, что я сейчас проснусь. Что это все несчастный сон, который заберёт тебя у меня.       — Глупенький. Никто меня у тебя не заберёт, — Хён берет ладонь Ликса в свою, касается губами сначала ее, тыльной стороны, мимолетно целует каждую выпирающую косточку и пальчик, а затем чуть покрасневших глаз. Это вызывает глупый, но довольный смех у Феликса. — Люблю тебя.       — И я тебя, — оставляет легкий поцелуй на чужих губах Ликс, а после добавляет: — Ну все, отпускай меня, и пойдём на кухню, я проголодался.       — Ну нет, — недовольно тянет Хван и ложится рядом, притягивая Ли к себе спиной. И под довольный смех целует того в шею, чем вызывает сотню мурашек на молочной коже.       — Вставай, — не прилагая никаких усилий, пытается выбраться из объятий Феликс, когда как на самом деле не совершенно не хочет, чтобы Хён его отпускал. Хочет, наоборот, чтобы время остановилось, дало возможность насладиться этим утром, даже с осознанием того, что оно будет такое не одно. Что теперь так будет всегда.       И да, теперь так и в правду будет всегда…