Зима — это состояние души, но только нестабильное

Нуждаюсь ли я в глазах в том месте, где напрочь отсутствует свет? Нужны ли мне уши там, где невозможно появиться шуму? В пронизанной глубокой тенью местности и мертвой тишине я брожу, бессмысленно и бесцельно. Бренное тело пытается почувствовать, пытается услышать, усмотреть, понюхать и коснуться чего-то, но это не возымело результата. Я не могу кричать, не могу услышать даже себя в собственном сознании, словно пустота проникла глубоко в тело, добралась до души и разума и всего-навсего подчинила себе. Безрезультатно иду вглубь тьмы, по привычке оглядываюсь, в душе храня надежду на крупицу света. Холод? С каждым шагом тело зябнет, дрожит и жаждет тепла, самого маленького и ничтожного. Ускоряю шаг. Надежда тает, словно лёд, попавший под знойные лучи зенитного солнца. Тело слабнет, невольно поддаваясь внешней морозной угрозе. Я бегу. Пытаюсь убежать от нещадного холода. Свет. Я вижу яркую частичку далеко-далеко от меня. Бегу изо всех сил. Ноги молят остановиться, сильно болят и будто специально пытаются саботировать побег и единственное возможное спасение от жестокого мороза. Остается немного. Я вижу некий силуэт. Спотыкаюсь, чувствую, как горят, словно в печи, мои лёгкие, ноздри, но продолжаю бежать. Фигура кажется знакомой. Я вижу его, вижу Гришу, ждущего меня и раскрывающего спасительные объятия. Я прыгаю. Дрожь и холод отступили, лёгкие и ноздри не горят от перенапряжения, ноги перестают болеть — все проблемы в мгновение ока сняли крепкие объятия Гриши. Уткнувшись в грудь, я сильнее прижимаюсь к нему и закрываю глаза, пытаюсь успокоиться и забыть тот мрак, окутавший меня в начале пути. Подняв голову, я встречаюсь с его улыбкой, яркой и такой нежной, подобной весеннему солнцу. «Я спасён?» — проносится в мыслях эхом фраза, и всё темнеет. Свет и тепло, исходящие от Гриши, исчезают, и я лишь вижу потрескавшийся силуэт друга. Объятия становятся хуже холода, тело безумно дрожит, словно бьется в агонии. Он нервно держит меня, не отпускает, отчего я чувствую нарастающую острую боль по всему телу. Я пытаюсь вырваться, но он всё сильнее и отчаяннее держится за меня. Вода? Я слышал звук упавшей на пол капли воды. Слышу шмыганье носом и плач. Я падаю. Последнее, что я увидел перед тем как исчезнуть и провалиться в бездну — это слезы Гриши, в безумных и отчаянных попытках пытающегося поймать меня и схватить за руку. — Какая хуйня же мне порой снится, — открываю глаза и поднимаюсь с дивана. Голос просел и звучал как будто шепотом. В комнате отсутствует свет, и только из окна доносится слабый отблеск луны. Тучи прошли? Слышу чужое медленное дыхание на диване и еле вижу упавшее на пол одеяло. Вики нет в комнате, а на диване сидели только я и Гриша. Блядь, я спал на нем? Как мило, теперь понятно, кто громко удивлялся. Вика однозначно радовалась так, будто все ее мечты и желания в миг сбылись. Но вопрос, где она, остается актуальным. Перед тем, как пойти на кухню, я аккуратно кладу упавшее одеяло на спящего Гришу. Я чувствую, что по полу гуляет холод, идущий откуда-то из квартиры, вероятнее с открытого балкона, и на цыпочках, пытаясь избежать премерзкого скрипа ламината. В коридоре еще холоднее, чем в зале, я чуть дрожу и, скрестив руки на груди, подхожу к кухне. Стол пустует. Всё чисто, кроме раковины, но она и до этой ночи оставалась заваленной посудой. Чья-то фигура, укрытая одеялом, загораживает лунный свет, кидая длинную тень на стены помещения. Дверь балкона настежь открыта, и оттуда большими порциями вырывается холод. Вика оборачивается и махает рукой к себе. Молча захожу на балкон и закрываю за собой дверь. В нос ударяет едкий запах моих сигарет. — Как ты куришь эту парашу? Она очень противная, — почти шепотом спрашивает Вика. Я подхожу к открытому окну, и Вика заботливо закидывает на мои плечи покрывало. Вика делает маленькую затяжку и выдыхает темный едкий дым, извилистыми линиями плывущий наискосок наверх. Она дает мне сигарету и зажигает ее. Знакомое чувство легкого опьянения, кратковременное, но столь привычное. — Приходится. Решил купить подешевле, чтобы вовсе отбить желание курить. На удивление помогает. — шепчу я, не торопясь преподнеся ко рту сигарету. Нечто легкое в теле пропадает, и теперь я чувствую лишь противный запах и легкое покалывание в области груди. Решаюсь спросить, почему она не спит, и получаю: — Как только ты заснул, я ушла в твою комнату, оставив телевизор Грише. Заснула где-то на час-два, а затем пошла на балкон покурить. Вы так мило спали, что я решила не будить вас: сами проснетесь лучше. — улыбается Вика, выпустив малый клубок дыма. За ней в небо поднимается и мой дым. Чуть поворачиваю голову в ее сторону и слышу смешок. Приподняв левую бровь, слышу ответ: — Вы так мило спали, что я даже сфоткала вас. Кину потом тебе и Грише, посмотрите. — смеется Вика. От ее действий мне не становится смешно, но и сил на возражения не находится: не первый год знакомы, уже привык к ее особенностям и странностям. В голову резко приходит осознание, что Вика и Гриша остались у меня без вещей. Я вовсе не планировал оставить их на ночевку: всё получилось как-то само. Через пару минут, после того, как мы вместе выкурили свои сигареты, я безэмоционально спрашиваю: — Что будем делать с вашими вещами? Если планируйте утром уходить, то без проблем. Если хотите остаться на подольше, придется сходить за ними, но не сейчас уж точно. — Прости нас, мы тоже не планировали оставаться. Я уже начала собираться, но ты и Гриша заснули, и я решила остаться. Артём, если тебе неприятно, то мы можем уйти, не надо терпеть нас, если тебе неудобно. Я всё понимаю, ты же знаешь. — в глазах Вики читается грусть. Ее голос играет нотками виновности и разочарования на первый взгляд, но я знаю, что она проявляет искреннее понимание и солидарность в мою сторону. Я не хочу, чтобы они уходили. Я хочу побыть с ними ещё некоторое время. Прекрасная ночь всё ещё продолжается, и у меня нет никакого желания, чтобы она заканчивалась. — Всё нормально, Вика. Я не против, чтобы вы погостили у меня. Но меня заботит проблема с вашими вещами. — Пойдем прогуляемся тогда? Как в первые дни нашей дружбы, — загорается Вика. Гулять под покровом ночи в то время, когда каждый адекватный и разумный человек спит, и бояться каждого шороха вокруг, боясь наткнуться на пьяницу, наркомана, алкоголика или, еще хуже, маньяка-насильника — я прекрасно помню каждую такую прогулку с Викой. Конечно, я соглашаюсь сразу. Почему бы и не вспомнить прошлое. Ностальгия — приятное чувство.

***

— Я думала, мы придем к утру. Два часа — и всё нужное уже здесь. — смотрит на дисплей телефона, а затем аккуратно кладёт на пол наполненный одеждой и вещами первой необходимости рюкзак Вика и уходит мыть руки. Я и не заметил, что небольшая ходьба, заняла неестественно много времени, учитывая не такое уж и больше расстояние между нашими домами. Было приятно вспомнить загадочную и молчаливую атмосферу зимней ночи, слышать только свой и чужой хруст снега под ногами и смотреть на одиноко горящие холодным светом фонари. Мне будто не хватало этой прогулки всю жизнь. Легко, непринужденно и так близко сердцу — я чувствую себя словно другим человеком, обновленным и готовым на любые свершения. Но тень недосыпа незаметно ложится на плечи. Я зеваю и смотрю на дисплей среди кромешной тьмы. Без десяти шесть. Я засыпал и позже, но почему-то тяга к постели слишком нетерпеливая, словно ребёнок в превдкушении подарка. Хочется лечь прямо на полу, хотя по приходе в квартиру я не шибко-то спать хотел. Эх, уже старею. Я решаюсь проверить Гришу. До зала несколько шагов, но всё равно умудряюсь наступить на скрипучую зону ламината. В комнате гордо восседает полная тишина. В темноте еле виднеется силуэт под одеялом. Гриша всё также крепко плавает по царству Морфея. Григорий не поменялся в позе, облокотившись головой о спинку дивана. Надо менять. Подойдя поближе к спящему, аккуратно перекладываю туловище в лежащее положение, шею укладываю на подушку, передвинутую с другого угла дивана, а ноги — с пола на мебель. Спавшее одеяло от моих махинаций возвращаю на законное место, на Рофлера. Теперь-то ему будет комфортно спать. Вика уже дожидалась меня в моей комнате, разложив спальный мешок. Переодевшись в домашную одежду, я укладываюсь на собственную постель и прощаюсь с Викой. К сожалению, утром мы будем чувстовать себя крайне неважно, и если для меня это совсем привычное состояние, то про друзей я такое сказать уверенно не могу. Пара мыслей еще бодро проносится по сознанию, а затем наступает родная тьма.

***

Не могу дышать. Пустота подобна воде, даже не столько воде, сколько некой слизи. Я пытаюсь вытянуть руки, но нечто держит их крепко-крепко, словно оно зацепило тисками каждую мышцу. Лёгкие болят, постепенно наполняясь неизвестной густой субстанцией. Не могу. Кажется, я умираю, впадая всё больше в непроглядную бездну. Я решаюсь сопротивляться. Находясь на грани жизни и смерти, борюсь с этой жидкостью сквозь боль и слёзы. Раз — двинул рукой, два- двинул ногой, три — двинул шеей и головой. Шевелиться становится легче, а лёгкие постепенно освобождаются от тёмной субстанции. Плыву наверх, в надежде увидеть проблески света. Продолжаю подниматься всё выше и выше. Тело безумно болит, словно горит от боли, но продолжаю с тем же темпом двигать руками и ногами, словно они лишь неживой инструмент. Я вижу! Сквозь толщу густого вещества проглядывается рассеянный свет в нескольких местах. Плыву к одному из них, двигаясь лишь на силе надежды. Чей- то голос…чем ближе к поверхности, тем понятнее различаются слова некого человека. Мужской знакомый голос твердит одно и то же слово раз за разом. У самой поверхности наконец-то получается понять. «Хей»? — Хей, Артём, жрать пора. — толкает со спины Гриша. Забавно, что моё утро начинается именно с его голоса, учитывая вчерашнее мое впечатление, но приятно. Лежа на боку, я от неудобства поворачиваюсь в сторону присевшего на край постели друга и еле-еле раскрываю тяжелые, неотдохнувшие веки. В комнате ярко до боли в глазах — какой идиот открыл занавески? Я передумываю и поворачиваюсь спиной к Грише. — Ну, Артём, вставай уже. Поднимай задницу и вперед на кухню, пока «посудомойка» не взбунтовалась. — посмеиваясь, настойчиво тычет мне в бок Гриша. Продолжаю лежать в том же положении: мне дороже сон на данный момент. Гриша, видимо, не выдерживает, оттого чужие руки насильно поворачивают моё тело в свою сторону. Смысл противиться уже потерян — я открываю глаза. Гриша молчаливо и завороженно рассматривает меня. От такого внимания хочется укрыться одеялом, он неприлично долго смотрит мне в глаза. Я отвечаю тем же. С белого потолка перемещаю взгляд на чужие глаза. Блик нового дня отражается в взоре зелёных, подобно малахиту, глаз, необъятных и таинственных. Ещё вчера холодный и пронзительный взгляд этих сказочных глаза вызвал во мне нечто странное, неестественное и давно забытое моей натурой, но сегодня он глядит на меня излишне нежно и тепло, словно надеясь на что-то и видя во мне «спасение». Эти знаки я не представил, они словно отчетливо вырисовываются в его полном веры взоре. Я заворажён искренностью этих глаз, так отчётливо и ярко открывших мне чужую душу. И я должен забыть обо всей странности тишины и возникшей атмосфере, должен углубиться, заплыть дальше дозволенного в чужой взгляд и прочувствовать всей своей натурой то, что происходит с человеком вблизи меня. Я не понимаю возникшего стремления и чувств, бурлящих во мне и тянущихся к Грише, но хочу выразить их: на бумаге, на новом диджитал-арте, да хоть на оборванном листке тетради. Хочу всего-навсего запомнить эти глаза подольше, ведь они прекрасны… Молчание грубо разрывается Гришей. Оно чувствовалось подобно капли, слабо держащейся на краю листа, которую в конце в концов ожидала одна судьба: упасть и разлететься на еще более мелкие частички. Вопрос лишь стоял во времени. И я, пока завороженно смотрел в чужие глаза, совсем потерял ему счет. — Я…мы будем ждать тебя на кухне. — неуверенно и стеснительно бросил Гриша и быстро скрылся за дверью. От резкого подъёма заскрипела кровать. А я, приподнявшись, не понимаю. Что произошло между нами? Интересным способом Гриша вывел из меня сонливость. Но я не могу забыть его глаз, скрывающих в себе последнюю надежду и некую веру в меня. Может, мне действительно показалось? Всё это выглядело так неестественно и загадочно, но мне не казалось. Мне никогда не кажется в таких вещах, и это единственное, в чем я всегда уверен. Тяжесть во всем теле неприятно сковывает движения. Я словно иду с утяжелителями, прицеплёнными на каждую мышцу. Ламинат привычно скрипит, от его поверхности отражается преяркое солнце, навязчиво приставучее. Удивительно, что сегодня безоблачная погода, учитывая противную натуру февраля. Вдалеке слышу два голоса, редко говорящих между собой. На кухне пестрит вся мощь дневного зимнего светила, будто оно сидит или стоит в помещении наравне со мной, Гришей и Викой. Они двое стоят у плиты, и, пока Вика ловко манипулирует сковородой, Гриша держит на плите что-то небольшое и тёмное. По кухне гуляет запахи свежей выпечки и задористого кофе. Я лениво сажусь на стул и несфокусирванным взглядом наблюдаю за друзьями. Вика перекладывает, кажется, блины на тарелки, а Гриша разливает кофе по бокалам. Не смотря на плохой сон, я выделю это начало выходного, как одно из приятнейших за всю мою жизнь. Третье февраля.

***

— Ребят, у меня появились неотложенные дела, к сожалению. Когда освобожусь, прибегу к вам со всех ног, оки? — объявляет Вика, резко бросив звонок. Весь час с начало моего пробуждения она сияла, безразмерно радовалась и всей душой олицетворяла истинное простое счастье. После разговора от жизнерадостной Вики не осталось ни следа. Я не стал спрашивать о позвонившем ей человеке, потому что давно знаю Вику и её проблемы. Жаль, что они постигли ее так невовремя. Через силу натянув улыбки, она добавляет перед уходом: — Артём, будь поаккуратнее с Гришей. Он очень непослушный питомец. Если что звони, если начнет бедокурить. Попрощавшись, я слышу эхом бег за входной дверью. Видимо, всё очень плохо. Мы даже не обнялись на прощание, мы ничего не успели сделать. Я не понимаю, почему именно сейчас ему понадобилось позвонить ей и испортить буквально весь день? Без Вики будет не так весело и уютно. Она важная часть нашей небольшой компании, и без неё будет ощущаться тянущаяся пустота. Но, пока Вика отсутствует, я могу наедине спросить у Гриши кое-что насчёт моего пробуждения. Просто поговорить с ним тоже нужно, даже необходимо. Но почему я не могу вымолвить из своего рта вообще ничего, даже кашля или выдоха?! — Артём, всё хорошо? — спрашивает Гриша, выключив телевизор. Его заботливый и обеспокоенный взор словно укрывает меня, отчего меня отпускает тревога, и я могу спокойно заговорить: — Почему ты так смотрел на меня? — мой вопрос сбивает его с толку. Он смотрит в пустоту и молчит. Снова. И резко выдаёт: — Я…сам не знаю. Ты мне кое-кого напомнил.