Черный человек

Шлепающие звуки босых ног, что хлюпая наскакивали и снова отталкивались от земли в ушах слышались куда громче и четче, чем были на самом деле. Причудливая попытка заглушить без конца играющую в коридорах музыку. Синтетический ритм музыки то и дело сбивался, порой меж цифровой палочкой и искусственным барабаном будто бы оказывался электронный сверчок, который в последнем порыве, перед тем, как быть размазанным по бочке издавал особый, глухой и короткий, скрипучий писк. И каждый раз, когда Нарбе находил на стене такого сверчка, размазанного в странном узоре, он безучастно пытался увести взгляд в сторону, пока не находил взглядом нового, и круг замыкался. Лишь изредка синтетический треск, прерывался на симфонии знакомых звуков. Записанные без какой-либо фантазии и изобретательности звуки ползущей по бумаге ручки, трущихся о паркет ботинок и забивающего гвоздь молотка, как порывы бритвенного ветра, наталкивали разум Нарбе на мысли о неведомом и непонятном мире, из которого родом все эти звуки. Все это вызывало у него злость, он не хотел думать об этом мире. Нарбе не хотел видеть этот мир. Нарбе не хотел знать, что этот мир существует. Чуть чаще в стерильность синтетического ритма врывались звуки, которые должно-быть издавали металлические провода, когда по ним рукой проводил могучий гигант. В этих звуках не было ничего металлического, но Нарбе думал о металле, в этих звуках не было ничего электронного, но Нарбе не мог представить их иначе как электропровода. Нарбе не хотел представлять себе именно это. Он не хотел, чтобы этот звук продолжался. Нарбе не хотел признавать, что ему нравится этот звук. Слишком редко, чтобы это явление можно было назвать частым, и слишком часто, чтобы это можно было назвать редким, в эфир врывался голос. Голос звучал и громко и тихо, и внезапно и ожидаемо, и бархатисто и плешиво. Лишь одно Нарбе знал точно – он не хотел слышать голос. Он не хотел компании меж этими стенами. Он не хотел, чтобы от бессмысленного выбора, идти-ли направо, или налево его отвлекал этот голос. Он не хотел находчивого гида, не хотел занудного отца, неугомонного брата и надоедливого сына, и он точно не хотел, чтобы эти коридоры принадлежали кому-то кроме него. Нарбе любил коридоры. Он любил эти желтоватые стены, желеобразные, с синими вкраплениями плесени и черными комочками мертвых мошек. Он любил свои коридоры, и пусть их вокруг целые тераметры, он любил каждый кубик. Он не хотел их, не хотел, как пара хочет дитя, как человек хочет вернуться домой, он не хотел их, как Фролло во грехе возжелал Эсмеральду. Он не хотел их, как живые снова хотят увидеть мертвых, лишь для того, чтобы за чужой счет потешить свой быт. Порой видя вместо живых стен блестящие серостью металлические пластины Нарбе со всей силы бился о них, надеясь побороть. На пластинах лишь оставались раскинувшие широкие крылья птицы, которыми самому Нарбе казались запекшиеся брызги крови, на куске неумолимого железа. Нарбе не хотел терять кровь, но он не хотел держать в себе этих птиц. Нарбе снова и снова шел то направо, то налево. иногда ему становилось скучно, и он вел счет того, как часто он поворачивает направо, налево и вперед. иногда он от скуки ходил кругами. Иногда садясь на месте рассматривал стены. Так и сейчас, устав ходить он вновь почувствовав, как теплая неоднородная слизь обволакивает его спину, он выгнулся и вновь взглянул на стену. Вдруг стена показалась ему какой-то странной. В ней не было той жизни, которую он видел в других стенах. Нарбе не мог даже понять, как далеко находится эта стена. Нарбе качнул головой и вдруг понял, что это не стена. Это очередной проход. В нем не было ничего, что могло бы натолкнуть его на такие мысли, но тем не менее, Нарбе безошибочно определил его назначение. Отлипая от пола и стены Нарбе сделал шаг на встречу с проходом. Его белая, намного более светлая и в сотню раз более твердая чем у других стен аура призывала к встрече. Рука Нарбе погрузилась в белую массу. Он вдруг понял – это выход из коридоров. Вдруг он может покинуть этот мир склизких стен и странной музыки. Он подумал, что всему это может наступить конец, и от одной этой мысли, нога его непроизвольно сделала шаг в белую массу. И все-таки Нарбе подумал, что не хочет туда идти, но в то же время совершенно не желает оставаться здесь. Он так и застыл между двумя мирами. Сначала он думал о выборе, о том, куда-же ему все-таки пойти, но в конце концов он стал размышлять о том, как теперь исчислять время. Раньше он отмерял, время нахождения в коридоре поворотами. Он считал их непроизвольно, но безошибочно знал, что пробыл внутри ровно 52 859 284 поворота, теперь же, он совершенно не понимал, как считать время его нахождения на перепутьи, и думать об этом он тоже не хотел…