Черный человек

В воздухе повис стойкий запах перезревших, и уже начавших подгнивать овощей. Будто-бы окружающие дорогу колосья высокой, золотистой, словно выплавленной ювелирами пшеницы были лишь стенами, скрывающими от лишних глаз огромное кабачковое поле. Будто бы засеявшие его крестьяне вдруг в одночасье забыли о нем, и вот в конце августа сочные и твердые плоды сгнили, испуская смрад. Запах пропитывал Нарбе как утренняя влага пропитывает рыхлые лесные грибы. Плетеные ботинки с шелестом сминали траву. Нарбе сломя голову бежал вперед, сам не зная от чего, сам не зная куда. Бегущий человек издает много звуков, слишком много звуков чтобы следить за тем, что происходит вокруг. У Нарбе не было другого выхода, кроме как научится слушать все столь чутко, сколь это вообще возможно. Дуновение ветра и шелест колышущихся под его силой колосьев. Стук колес проходящего где-то в дали, оставляющего шлейф дыма поезда и треск костров, что также вскидывают в небо серые клубы. Нарбе мог лишь слушать. Другие скитальцы рассказывали, что при одном лишь взгляде на струпьевых, глаза загорятся и пузырясь вытекут из глазниц зловонной кипящей массой. Иные рассказывали, что струпьевые столь черны, что глаза, раз взглянув на такую черноту, сгорают, стоит лишь снова перевести их на что-то освещенное солнцем. Тем же они объясняли то, почему струпьевые не встречаются по ночам. Будто-бы, являясь детьми ночи, во свете дня они скитаются по земле, но с заходом солнца ночь вновь и вновь призывает их на схватку с луной. Именно поэтому в одни дни, когда ступьевые особо слабы, луна точно солнце распластывается по небу ярким кругом, а в дни своей наибольшей силы они и вовсе стирают луну с небосвода. Они мечтают залить весь мир ведром чернил, они завоевывают этот мир для себя. Порой они наступали и на звезды. И в те дни, когда на небе не оставалось звезд, с рассветом горизонт становился серым, делаясь на шаг ближе к вечной тьме. Некоторые же говорили, что взгляд на струпьевого не имеет прямого влияния на глаза. Нет, по их словам, дело лишь в том, что струпьевые настолько уродливы, что сводят с ума любого, кто увидит их. Они описывали черную жижу, что стекает из их глазниц, ртов и пор, капая на пропитанные потом и салом лохмотья, в которые они оборачивали свои отвратные, гноящиеся, посиневшие конечности. Их с ног до головы покрывали прыщики и бородавки. Со временем эти припухлости росли, краснели, их сердцевины приобретала сначала бледный, затем мерзкий желтоватый цвет. Порой они лопались. Когда гной проливался на землю – та становилась бесплодной, когда водянистые крупинки попадали на колосья – те чернели. Стоило лишь капле ядовитого гноя попасть на шкурку несчастного животного, как шерсть, кожу и даже плоть могло прожечь до самой кости. Однако, говорили, что в таком состоянии наросты разрывались редко. Чаще всего, они дорастали до весьма крупных струпьев, за которые эти создания и получили свое названия. Струпья росли, свисали шлепаясь о кожу, и со временем с хлопком разрывались. Из маленьких струпьев выползали муравьи, комары и маленькие мошки. Те что побольше, таили в себе мух. Некоторая часть струпьев дорастала до того, что в них появлялись жирные оводы и слепни. Поговаривали, что каждый струпьевый носил в себе одну большую опухоль, чуть выше чрева. Там, он вынашивал одно лишь отродье. Когда приходил час, последний струп разрывался. Кости грудной клетки крошились, зловонные, ядовитые органы разлетались по сторонам. А из омертвевшего тела, расправив крылья вылетал черный как уголь ворон. Скитающиеся вороны и вправду были глашатаями струпьевых. Каждый раз, когда Нарбе слышал их ни на что больше не похожее карканье или шелест крыльев, он вздрагивал. Он знал, что рядом с вороном обязательно бродит безобразный монстр. Сейчас, несясь вперед Нарбе видел, как под стенами колосьев лежат маленькие кучки пепла. Среди мелкого пепла лежали дымящиеся черновато-красные куски, порой они казались белоснежными, из-за орд маленьких личинок, что облюбовали дымящиеся остатки плоти. Живность огибала лишь слегка почерневшие продолговатые кости. Порой, когда прах сдувал ветер, а насекомые съедали плоть без остатка, желтовато-серые кости оставались единственным напоминанием о теле, что превратилось в это, после одного лишь прикосновения струпьевого. Орды жирных и коротких, как ноготь личинок копошились в желеобразном сгустке крови. Резвясь и ползая, они создавали иллюзию того, что все они лишь причудливая шкурка на дергающемся в припадке животном. Порой Нарбе представлял, что в те моменты, когда он так бежит, его сердце, пульсируя и разрываясь чем-то по виду походит на это зрелище. Почувствовав, что он оторвался от эфемерного преследователя, Нарбе наконец замер. Кровь прилила к ушам, и он стал вслушиваться в окружение. Все также шелестели колосья, все также трещали где-то в дали костры. Слышались даже шлепки лап пробегающих недалеко полевок. Нарбе повернул голову, он вновь смотрел на колосья злака. Чем-то мирно изгибающиеся под дуновениями ветра колоски его успокаивали. Чем-то их движение отличалось от беспокойного пульсирования личинок, панического бега людей, и неумолимых, невидимых шагов струпьевых. Колосья выражали вволю природы, реакцию этого мира, на происходящее на его коже. Человеку нет дела до копошащихся на его коже миллионов и миллиардов бактерий. Так же и природе нет дела до личинок и воронов, скитальцев и струпьевых. Природа лишь безразлично колыхала волосики стеблей. Нарбе впал в своеобразный транс, смотря на колосья. Мир вокруг будто бы исчез. В разум его вернуло лишь ужасное осознание того, что колосья вдруг зашевелились вопреки движению ветра. Словно раздвигая шторы, из-за занавеса стеблей вылезла непонятная фигура. Все произошло так быстро, что Нарбе даже не успел сориентироваться. Лишь секунду спустя он захлопнул глаза, с ужасом осознавая, что увидел страшный силуэт. Он обернулся и без разбора с закрытыми глазами побежал. На ходу он попытался вновь распахнуть очи, но веки слиплись. В какой-то момент они раздвинулись, с кровью оторвавшись друг от друга, словно шкура кролика от тела, которое надо освежевать. Споткнувшись о камень, Нарбе упал на землю. В глаза попала пыль. Корчась от боли Нарбе схватился за глаза, пытаясь уберечь их от дальнейшего воздействия, на деле лишь вгоняя пыль вперемешку с кровью еще глубже в свои глазные яблоки. Сжавшись комочком он закричал от боли. Казалось, что прямо внутри глазниц начали ползать оводы. Казалось, что они прогрызают путь во все стороны, желая отложить личинки прямо в мозг Нарбе. Ему казалось, что изъевшие, сделавшие из его мозга губку черви неизбежно превратят его в такого-же струпьевого урода. Юноше казалось, что в его глаза вогнали пару раскаленных, измазанных помоями и гноем, обваленных в металлических опилках и битом стекле гвоздей. И в тот момент, когда боль уже казалось достигла пика, он почувствовал, как его тела касается рука.