Пепел неоновых роз.

Глухим стуком лопата соприкоснулась с землёй, толкаясь чуть глубже под натиском чужих ног. Тучи густо спрятали солнце и с неба вот-вот наровили покапать холодные капли дождя. Трава тихо шелестела где-то внизу едва ли касаясь слуха и никакого шума, кроме тяжёлого скрипа деревьев, в районе двадцати, а то и тридцати, километров слышно не было. Пустая глушь, в которой и животных то не встретишь, чего уж говорить о людях. Вскапывая землю, углубляя яму и расширяя её границы Осаму совсем не чувствовал усталости, хотя, особой выносливостью он не славился и в юные годы. В ментальных знаниях и возможностях ему, бесспорно, не было равных, а вот по физической подготовке был довольно слаб. "Хлюпик" - всплывает в сознании, когда-то давно брошенное в очередных колкостях, что так ластили уши. Он усмехается, чуть расправляет плечи и продолжает копать-копать-копать. Когда деревенная рукоять, наконец, касается покрытой изморозью травы, небо и вовсе темнеет - спускаются сумерки. Солнца всё также не видно и Дазай даже немного жалеет, что не сможет увидеть яркий, пятнистый, самый лучший - он в этом уверен - и самый последний закат в его жизни. Такой же яркий и лучистый как прекрасные, медно-рыжие волосы Чуи. Чуи. Имя бесстыдно крутится на его языке, пытаясь прорваться наружу и сотрясти воздух этим глупым именем. Конечно глупым, это ведь Чуя! А Чуя, как известно, глупый и вспыльчивый. Дазай растягивает губы в лёгкой улыбке: всё же, Чуя в его памяти навсегда останется таким. Язвительным, пылающим, словно пожар, грубоватым и отчасти милым. Только отчасти, потому что глубже в себя заглянуть не позволял. Хотя, когда его, Осаму, это останавливало, верно? Подолы плаща и брюк уже давно испачканы в грязи, а ботинки и вовсе теперь напоминали садовнические сапоги. Земля, всё ещё мокрая после вчерашнего дождя, пахла сыростью, этот запах Дазай сравнивал с отчаянием. Таким пустым, бездонным. Земля пахла как боль. Пахла также, как и несколько лет назад, принимая в себя гроб с, казалось бы, маленьким, но на самом деле таким сильным телом. Рыжие кудри, такие когда-то яркие, по цвету больше напоминали ржавчину, такие тусклые. Тогда Осаму не появился на похоронах. Ему было всё равно. Он так думал. Он свято в это верил. Всё равно не было. Тогда, в тот злощастный день, он сидел на пустой, холодной земле, голова устало покоилась на надгробии, а пальцы беспристрастно гуляли по выбитым буквам, соединяя их в слова, в имя. Накахара Чуя. Глаза карие, стеклянные, были обращены в никуда, мыслями же он был где-то далеко за гранью этой реальности. Тогда рядом не было никого, никого не было и после. Всё те-же люди, те-же места, тот же город, только без Чуи. Всё будто перестало иметь значения: и сохранность агентства, и стабильность в городе, во всём мире, и Фёдор, и Смерть небожителей. Абсолютно всё. Всё это он делал по заветам, потому что должен был. Не хотел может, но должен был. Колени касаются влажной земли тут же окрашиваясь в темно-серый цвет грязи и неприятно прилипая к коже. Всё равно. Полностью погружаясь в свою импровизированную могилу Осаму вскидывает руки, пальцами касаясь первых капель дождя. Он прикрывает глаза, вдыхая этот затхлый запах болезненных воспоминаний и широко улыбается, скорее безумно, чем счастливо. Небо, наконец, распустило свои тяжёлые рукава. Он чувствует безумную душевную усталость, чувствует уже по немногу останавливающиеся сердце - перед этим он принял довольно-таки внушительное количество самых разных таблеток: от транквилизаторов до спазменных пилюль -, он чувствует много всего и одновременно не чувствует ничего. Смеëться громко и истерично, хлопает руками по свежевырытой земле. Яма, по немногу, наполняется водой, не совсем приятно опаляя кожу льдом. - Вот я и дома, - тонет в оглушающих звуках капель, тонет в совсем уже сбивчивом дыхании, тонет и умирает, навсегда оставаясь в этой могиле, без души, но с телом.