Нежданный

Квартира встретила его гулкой пустотой, пылинками, лениво кружащимися в тусклом дневном свете, падающем из окна косыми полосами, и спёртым воздухом помещения, которое давно не проветривали. Ни жены, ни дочери в квартире не было, как и следов их пребывания в принципе: в ванной только его, старлея, немногие вещи, ни шампуней, ни зубных щёток, ни косметики или любых других женских чудо-баночек видно не было. В детской было настолько пусто, что Озёрскому вдруг стало не по себе: ни одежды, ни игрушек, ни книжек, ни хотя бы детской мебели, которую можно было бы без проблем перевезти - ничего из этого не было, только опустевшая комната с совершенно пустой и теперь кажущейся бессмысленной встроенной мебелью, медленно покрывающейся равномерным слоем пыли. Вторая комната выглядела не такой пустой, но тоскливо от этого было ничуть не меньше; на стенах осталось несколько фотографий в рамках: вот он, Озёрский, в парадной форме, сразу после дембеля, юный, наглый, беспардонно улыбающийся в камеру; в рамке рядом на стене - всё тот же Озёрский, только постарше, а рядом с ним миниатюрная девушка в белом платье, это - их единственная общая фотография, которая осталась в этой квартире. На стене виднелось ещё несколько гвоздей, на которых ранее висели другие рамки, однако, теперь они пустовали, а рамки были сложены неровной стопкой на комоде. Вещи Озёрского, которые он оставил дома, отправляясь работать, покоились рядом, не лежали, а именно покоились, словно в гробу, в какой-то тёмной однотонной коробке: паспорт, телефон, водительское удостоверение, рядом - перстень, который он обычно носил на гражданке. На душе скребли кошки, а в голове шумели мысли, словно перекрикивающие друг друга на базаре торговки, и думалось от этого с большим трудом. Разум захлёстывало чувствами и эмоциями, которые настолько сильно подавляли его здравомыслие, что старлей уж и не мог эти самые чувства и эмоции хотя бы как-то идентифицировать. Что это, ревность, обида, страх, тоска? Этого он не знал, не мог объяснить даже себе, как бы ни старался, знал только, что больно ему и не по себе как-то. Не то чтобы он столь безумно любил свою жену или дорожил семейной жизнью до этого, но осознавать, что его вот так просто не дождались, бросили, забыли, было действительно тяжело, осознание это угнетало, давило на плечи, от него так и хотелось съёжиться, скрутиться в плотный клубок да так и остаться прямо здесь, на полу этой пустой квартиры. Озёрский был ещё молод, ему едва-едва стукнуло двадцать семь, просто он рано и немножко "внепланово" женился, так же рано и внепланово родилась дочь. Было первое причиной или следствием второго, не знал, пожалуй, никто, кроме самого Озёрского и его жены Нины, той самой миниатюрной девушки с кукольной внешностью с фотографии. Нина была врачом, переехала в маленький научный городок после свадьбы, без проблем нашла работу в местной больнице; семья у них была обыкновенная, как у всех, по крайней мере, самому старлею раньше так казалось. Сейчас же мысли о семье вгоняли его в беспросветную тоску. Скрипнул от жестокого обращения стул. Озёрский практически упал на него, не чувствуя ни ног, ни пола под собой. В голове всё совсем смешалось. Зря он в ходку эту согласился идти с другой группой: он хотел в отпуск, официально, а ещё нуждался в деньгах на этот самый отпуск, а "чужая" группа отчаянно нуждалась в ещё одном члене - вот и сложился этот злополучный пазл, затащивший в Зону Озёрского в столь неподходящее время. А ведь отговаривали его все - примета, мол, дурная, и та, и другая, и третья, только старлей в приметы не верил, а жена его, может, и права была, не просто так ему весь мозг выела своими "подумай" да "подумай". От мыслей о жене у него сдавило горло: буквально час назад он видел, как встречала командира группы, капитана Решетова, жена: она ждала его столько же, сколько должна была ждать Озёрского и его Нина. Только вот одна дождалась, а другая - нет. И это всё было при том, что обеим наверняка сообщили одну и ту же версию: случился неожиданный и мощный Выброс, потом - гон, ушедшая накануне в Зону группа военсталов перестала выходить на связь, "прогнозы неточные", в общем-то, родных и близких наверняка постепенно готовили к тому, что пропавшие без вести плавно перейдут в разряд погибших, а надеяться получить не только тела, но и хотя бы жетоны, было бы глупо. Только вот они выжили, не все, только половина, но выбрались, успев побывать и под завалами, и в подземельях, и даже в какой-то непонятной роще, откуда их ведущий вытащил только с помощью какой-то матерной магии да своей интуиции, ибо ни карты, ни ПДА, ни память кого-либо из группы ничего подобного раньше не видела. В этом был ведь весь смысл Зоны: она шалила, игралась, юлила и испытывала на прочность всех тех, кто решался столкнуться с ней нос к носу, нещадно ломая, словно зубочистки, судьбы и жизни людей. Старлей тяжело вздохнул. Он был из тех, кто не то чтобы любил эту чёртову коварную стерву - Зону, скорее он просто в ней нуждался, как нуждался в вылазках в неё в составе организованной группы, в том адреналине, замирании сердца, волнении и чувстве собственной крошечности, которое возникало, когда человек оставался один на один с Ней. Однако, в своей семье старлей, оказывается, тоже нуждался, не так сильно, как в воздухе, в воде, в Зоне, не так отчаянно, не так очевидно, но всё же. К хорошему быстро привыкаешь: к тому, что тебя ждут дома, к тому, что есть с кем хотя бы словом обмолвиться, что кому-то хоть немного есть дело до того, каково тебе и чего ты теперь больше всего жаждешь. а ещё он определённо нуждался в том, чтобы было перед кем быть не железобетонным столбом, готовым пробивать менее крепкие стены и выдерживать нечеловеческие нагрузки, тем, перед кем можно было оказаться простым человеком.