Нежданный

***

      Глаза неприятно жгло, ощущение было такое, словно ей только что пришлось вдохнуть добрую пригоршню кайенского перца: горело в носу, во рту, где-то в горле и даже в лёгких. Дыхание спёрло, вдохнуть не получалось, удавалось лишь хватать ртом воздух, словно оказавшаяся на суше рыба, давиться им, пытаться проглотить его вместе с обидой вместо того, чтобы протолкнуть проклятый кислород поглубже в лёгкие. На выдохе, вопреки всем стараниям, из горла всё равно вырывались всхлипы - краткие, приглушенные, жалкие. Да и она сама казалась себе жалкой в этот момент. От чего её так рвало и метало изнутри? Не ожидала ли она подобного поворота событий? Ожидала ведь, в ужасе и отвращении фантазировала об этом моменте, однако, в реальности всё оказалось куда менее контролируемым. Раньше Нине не раз говорили, что из неё получилась бы неплохая актриса, но в этот раз свои кинопробы она провалила, с треском и грохотом, не сумев сдержать лица, и теперь пыталась всеми способами унять рвущиеся наружу чувства. "Нет зрелища более жалкого, чем плачущая чародейка." Чародейкой она не была, однако фраза запомнилась и стучала напоминанием в сознании всякий раз, когда она готова была вот-вот потерять лицо. Всегда, раньше, но не сейчас. Мелко дрожали губы, подрагивали тонкие нервные пальцы, а внутри медленно закипала злость и обида.       Узнавать плохие новости ни для кого не было лёгкой задачей, а узнавать их так, совершенно случайно, посреди рабочего дня, прямо в рабочем коллективе - вдвойне. Работала же она в преимущественно женском коллективе, если не считать начальства вроде заведующего травматологией и, ещё пары светил медицины из других отделений и собственно, главврача - они были умудрёнными жизнью мужами, чьи головы и бороды давно покрывала седина. Остальной персонал больницы для учёных НИИ ЧАЗ состоял преимущественно из представительниц женского пола, "прекрасной половины человечества", как их раз за разом шутя называли светила медицины, сидящие в своих кабинетах. И женщины эти, от высококлассных специалистов в своей области, заведующих отделениями, и до санитарок или медсестёр, порой любили поделиться свежими новостями. Пожалуй, мужчины сплетничали бы не меньше, однако, так уж давно складывалось - в чисто женской компании обсуждать мужчин всегда было проще и спокойнее.       Некоторые из них охотно делились всеми подробностями жизни, своей и чужой, другие же предпочитали не вмешиваться и отмалчиваться, третья категория же находилась где-то по средине - её представительницы предпочитали слушать, подтрунивать, поддерживать, но о себе не рассказывать практически ничего. Обычно, именно от третьей категории ожидалось больше всего проблем - слишком многое знали они, в то же время не позволяя ничего толком узнать о себе. Нина обычно находилась на грани второй и третьей категории: совсем отрываться от коллектива и противопоставлять себя ему она не хотела, но рассказывать о себе не спешила, да и нечего было, как она считала. Нина, травматолог-ортопед больницы для учёных НИИ ЧАЗ, несмотря на довольно юный возраст, уже несколько лет была замужем и воспитывала дочку.       Больница, вопреки своему пафосному названию, была небольшой, персонала в ней тоже было совсем немного, да и отделения были скорее условностью - все немногочисленные работники знали друг друга в лицо, большинство - ещё и по имени. Пациентов у них обычно было не так много: штат самого НИИ ЧАЗ, изредка чьи-то супруги или дети, да военсталы, которые считались кадровыми военными, приписанными каким-то чудом бюрократии так же к штатным сотрудникам всё того же НИИ. Для всех "обычных" жителей научного городка действовала другая больница, в которой было не в пример больше проблем, была выше загруженность и вечно происходили какие-то досадные неприятности. Больница для учёных же была обычно тихим отстойником, разве что, пока какая- то группа военсталов не возвращалась из очередного рейда с раненым товарищем или лаборантом.       О том, что Нинка-картинка была барышней замужней, знали практически все коллеги, только понятия не имели, с кем свела её жизнь, что барышня так старательно прятала супруга от коллег. На фоне этого в своё время дружный женский коллектив даже строил теории о личности её мужа и причинах её сокрытия, однако, довольно быстро интерес к этой теме пропал - Нина интересовалась многими другими вещами помимо семейных дел, воспитания детей и прочего обыденного. Сама Нина не афишировала свои отношения по самой простой причине: незачем. Незачем людям было знать, что замуж она выскочила за военстала, быстро, даже для самой себя неожиданно; незачем им было так же знать, что это за военстал, ведь именно так проще было избежать пересудов. Безусловно, несколько коллег, ставших Нине приятельницами, помимо тех самых умудрённых жизнью мужей в важных высоких креслах, которые и без того всё знали, были посвящены в тайну замужества помимо Нинкиной воли - у людей тоже были глаза, уши и способность делать простейшие умозаключения. Одной из просвещённых была Лида Петровна, врач-диагност той же больницы, которая вот уже много лет просила всех называть её Лидой, вопреки ей возрасту и знаниям. Лида Петровна была женщиной среднего возраста, добросердечной и добропорядочной; её ценили и уважали как в отделении, так и за его пределами. Лида была для всех молодых специалистов своеобразной курицей-наседкой, опекалась молодым поколением, давала дельные советы и в случае необходимости протягивала руку помощи. Лида была давно разведена, не имела детей, но ко всем молодым коллегам относилась как к родным детям, от того и к ней относились с таким теплом, приходили изредка со своими проблемами, несли шоколадки, пили чаи и шушукались с ней как то ли с матерью, то ли с повидавшей всякое подругой. Лида Петровна знала практически всё практически о всех, но обычно молчала и хранила чужие секреты - и за это её тоже любили, в том числе Нина.       Подозрения закрадывались в Нинкину вечно взбалмошную голову уже давно, но пока не было ни малейшего повода им верить, она почти успела успокоиться, перестать подозревать и нервничать по каждому поводу, но когда военстал Саша, вечно улыбающийся долговязый парнишка неопределённого возраста, вдруг проговорился, в её сознании сразу же что-то щёлкнуло. Саша же даже не понял, что случайно выдал страшную тайну своего товарища, просто назвав точное время возвращения группы в город; ей же оставалось лишь держать эту информацию в уме и дождаться следующего кусочка информации, уже не от Саши, а от кого-нибудь другого, кто точно так же понятия не имел бы, какую страшную тайну предаёт, распуская язык.       Об остальном Нина действительно узнала случайно, стоило ей держать ухо востро и не упустить момент. И она не упустила. Обычно к сплетням коллег Нина мало прислушивалась, но в этот раз насторожилась, как только речь зашла о делах сердечных, ища подтверждения своим опасениям и так же сильно боясь их найти. Однако, случай решил всё сам.       Девушки шушукались в присущей им манере: намёками, шутками, не называя ни имён, ни чего-либо ещё, однако, стоило тебе знать человека лично, и узнать его не составит труда, даже по самому рваному и завуалированному описанию. Задорно хихикая, рыжая Маринка, врач-терапевт, юлила в попытках рассказать о своём новом ухажёре: как же не похвастаться перед коллегами, если удалось найти себе поклонника всем на зависть, бравого военного, симпатичного, ещё и не глупого? Где Марина нашла свой "предмет зависти других" всем сразу же стало ясно: не так давно "удачный случай" занёс её в состав медкомиссии, где уж она смогла позволить себе рассмотреть всех этих "бравых военных" и профессионально, и не очень, а так, "чисто по-женски", как утверждала она сама. Как бы ни пыталась Марина держать детали при себе, её чуть хвастливая натура этому сильно мешала, она раз за разом упоминала новые подробности, сужая "круг подозреваемых" для своих коллег до минимума. Нина же мысленно загибала пальцы, отмечая каждую подходящую под нужное описание особенность. Список уже набрался внушительный, однако, надежда все ещё теплилась где-то внутри. - Ну и он в первый же отпускной сразу же за мной явился! - хихикнула Марина, - Не помню, кто меня в последний раз до этого сначала на прогулку в парк тащил!       Глаз Нины нервно дёрнулся. - В парк? Это неделю назад? - вклинилась вдруг в разговор Лида, - Это кто ж получается, Озёрский что ли?       Вместо ответа Маринка прыснула и прикусила язык, лицо её быстро приобретало растерянно-смущённое выражение. В ординаторской повисла внезапная тишина - никто не мог так сразу перевести стрелки, шутить сходу тоже никто не решился. В оглушительной тишине Нина попыталась проглотить вставший поперёк горла ком. Возможно, сделала она это слишком громко - Лида, женщина шустрая и внимательная, в ту же секунду смерила источник звука взглядом и, что-то вдруг осознав, прикрыла рот рукой, будто пытаясь запихнуть обратно последние произнесённые слова. Нина часто захлопала тонкими ресницами, сделала резкий поверхностный вдох и вскочила, чувствуя, что теряет самообладание. Как она выскочила из ординаторской, не помнила сама, как и не могла уложить в голове в цельную картину то, что творилось у неё внутри.       Ощущение собственной глупости, беспомощности, слепоты и доверчивости заполняло сознание, терзало его, одновременно подавляя любые попытки взять себя в руки. "Лучше бы мне сказали, что он умер." - первая внятная мысль, исполненная обиды и ненависти, та, о которой она тут же пожалела - ей стало стыдно. Но убивать Нине всё ещё хотелось, ничуть не меньше, чем несколькими минутами раньше. Обиженная женщина - катаклизм, даже если она почти на голову ниже тебя и раза в два легче. Обиженная и разъярённая - и того хуже, ведь она не забудет, не простит, не стерпит. Прощать обиды она действительно не умела.       Слёзы медленно стекали по щекам к носу, щекотали самый кончик, срываясь с него, затем падали на покрытую мелкими трещинами поверхность керамической раковины. Шумела летящая из крана нестройным потоком вода, норовя заглушить и без того едва-слышные всхлипы. Плечи содрогались в почти беззвучном плаче, тонкие пальцы до посинения сжимали край холодной и скользкой раковины. Открыть глаза было страшно - Нина уже знала, что там увидит: опухшее лицо, покрытое красными пятнами, красный, натёртый нос, потрескавшиеся губы, покрытые сеточкой капилляров глаза. Так за несколько минут с лёгкостью исчезала вся её "природная красота", а вся красота дорисованная смывалась, она же оставалась самой собой, только разбитой и жалкой.       "Не жалей себя, не жалей. Ты во всём виновата сама, соберись." - мысленно повторяла себе она. Мантра действовала, как и всегда, паршиво. Обида рвалась наружу, выжигала всё внутри, затмевала разум; хотелось бить или бежать. Бить было некого, а бежать - некуда, по крайней мере, сейчас. Позади неё тихо прикрылась дверь, в туалет почти беззвучно просочилась Лида Петровна. Лица на женщине не было - Лида была бледна, встревожена и подавлена - вот так одним махом она вскрыла язву, о которой не подозревала ни она сама, ни одна из двух её подопечных. Похождения Маринки Лиду Петровну удивляли мало - эта рыжая бестия была симпатичной, бесшабашной и тормозов не имела, она же была главным поставщиком весёлых историй в их коллективе, то и дело путаясь с разными мужчинами, от лаборантов и доцентов из НИИ, и до военсталов и "внештатных сотрудников" - считай, легальных сталкеров, на этот самый НИИ работающих. А вот о семейной драме Нинки Лида Петровна даже не подозревала - слишком тихо и спокойно всё выглядело со стороны. - Ну, девочка моя, не плачь, Ниночка, не плачь... - протянула руки к истерично трясущейся подопечной, - Дурак твой Озёрский, а Маринка... ну ты знаешь Маринку, она, может, правда не знала. И я дура старая, не подумавши ляпнула.       Вместо ответа Нина лишь отмахнулась - говорить она ещё не могла, только беззвучно содрогалась всем телом, тяжело сопя в попытках подавить истерику. Стыдно в этой маленькой комнатушке было сразу двоим: Лиде - за случайно разбитое сердце, как минимум, одной "маленькой девочки", и Нине - за неумение сдержать себя, удержать в узде и сохранить лицо в стрессовой ситуации. Для второй вдруг оказалось, что гораздо проще держать себя в руках при виде развороченного пулями тела, открытых переломов, проломленных черепов и изуродованных рваными ранами лиц, чем при столкновении лицом к лицу со столь мерзкой правдой.       Она и вправду любила его, возможно, даже слишком сильно, и никогда раньше не признавалась самой себе в этом. В тайне от всех коллег, в том числе и рыжей Марины, она любила этого "дурака-Озёрского", как бы ни пыталась отрицать этот факт; любила человека, к которому возвращалась домой, которому когда-то поклялась "и в горе и в радости". Их связывала сложная, неоднозначная история: страсть, безудержное притяжение, основанное в основном на внешней привлекательности, затем - брак, скорее по расчёту, от которого они оба получали выгоду, как оказалось, не только материальную. Общий ребёнок - случайность, поломавшая планы, создавшая семью там, где она была лишь концептом, прикрытием. Всё это держалось в относительной тайне, зачем - сама Нина не совсем понимала, по крайней мере, до этого момента. Однако, вопреки всему за то время, что они провели вместе, она научилась за привлекательной внешностью видеть личность, не менее привлекательную на первый взгляд, пусть и не без изъянов, научилась любить, позволила себе поверить и довериться и отдаться в чужие руки. Теперь любовь и доверие таяли, оставляя после себя отвратительное послевкусие.       Сколько их было у него, пока он уже носил обручальное кольцо и штамп в паспорте? Сколько таких "Маринок" он успел заполучить? А главное - зачем? Чего ему, Озёрскому, не хватало? Ответов на эти вопросы у Нины не было, и от этого на душе становилось только хуже. Она ведь действительно любила его, пыталась стать лучше, понять, как приспособиться, стать именно тем, что ему нужно. Она ведь тоже была недурна собой, не глупа, разве что слепа и вправду доверчива. Скольких барышень успел старший лейтенант Озерский уложить на лопатки своим природным обаянием за спиной у неё? Хотя Маринка ничего, помимо прогулок в парке, упомянуть не успела, Нина была более чем уверена в том, что следовало после - в очаровывании барышень Озёрский действительно был хорош, потому, вероятно, Марина была не первой и не последней в этом списке. Да и Озёрский действительно умел заметать следы, это не составляло особого труда, пока график работы его был плавающим - чёрта с два угадаешь ведь точное время, которое может потребоваться для завершения очередного задания - и пока жена его либо работала, либо была занята дочкой - времени на сомнения, подозрения и допросы у неё попросту не было. - Нинка, не реви говорю! - попыталась снова одёрнуть её дрожащим голосом Лида Петровна, - Ну, хватит уже, совсем лицо опухнет, на кого похожа будешь?       Нинка снова ничего не сказала, только глянула на Лиду Петровну исподлобья, обида и боль на её лице медленно сменялись холодной яростью - она начинала думать, принимать решения и просчитывать ходы. - Нинчик, ну прости меня, а... - взмолилась Лида Петровна, я правда сдуру. - Да ты-то чего, - пробубнила наконец Нина. - Так я хоть узнала, если бы не Маринка, кто знает, сколько бы ещё он успел. - Да дурак он, Нинка, дурак. Молодой, ветренный, гормоны у него играют... - уговаривала Лида, переча своим прежним утверждениям, - Ну нагуляется да успокоится, Нинчик, ну не он первый и не он последний такой. - Нет, - замотала головой Нина, - Я так не хочу, это уже перешло все границы. Теперь я буду главной новостью нашего коллектива, долго ещё шептаться будут, сначала ведь решат, что у меня тоже шашни с Озёрским, потом выяснять будут, кто с кем и чем занимается. Это ведь унизительно, Лид-Петровна, никто и слова мне не скажет, в лицо не спросит, а за спиной шушукаться долго ещё будут. - Ну будут и будут, постоянно о ком-то же шушукаются, ну так что теперь, помирать? Вон, Маринке наверняка больше достанется, если они узнают... Ты-то что делать собралась? - Пока ничего, - шмыгнула носом Нина, - Разве что скажу, что я - жена, а не очередная пассия, хоть и не знаю, что из этого хуже будет для моей репутации. А этот... Сегодня утром в рейд ушёл, так что до его возвращения у меня время ещё есть на обдумывание. Но это я так не оставлю.

***