Прогалины

      Однажды весь раненый, но довольный как чёрт Кэйа возвращается в город под громогласное улюлюканье толпы после облавы на гнездо митачурлов. Они празднуют с товарищами успешную зачистку: вино переливается через бокалы, а столы ломятся от съестного. Впервые за целую вечность он чувствует себя действительно живым, неприлично окрылённым, ненадолго забывая о своём алом бедствии и будто в насмешку поздним вечером того же дня обнаруживает значительно уменьшившуюся, почти зажившую надпись на плече.       Кэйа ещё некоторое время с абсолютной пустотой в голове сдирает с него кожицу, игнорируя остальные пылающие раны и чуть позже с поистине глупым выражением на лице прикладывает смоченный в спирте бинт к ранке — о чужих словах он заботился больше, чем о стандартных увечьях.       Розария его изобьёт, — вспышкой скользит в вакууме мыслей, и он всё же обрабатывает остальные синяки и ссадины. Меньше всего хотелось расстраивать Розарию. Та заботилась о нём как могла и очень сильно выручала, когда особо страшные вещи выползали на самые видные места. Остальное, что можно было спрятать под одеждой, Кэйа ей не показывал. То ли из-за подспудных стыда и неловкости, — «дерьмократом» он пусть и не был, но надпись над ключицами являла собой неоспоримый факт; вечно он ходить с закрытым горлом не мог, поэтому пришлось идти кланяться Розарии, как единственно знающему о его проблеме человеку, — то ли из-за ревности, что ещё кто-либо узнает, что неподражаемый господин Дилюк, с его безупречной репутацией, имеет настолько грязный рот.       Он не в силах поверить, когда через пару дней ранка затягивается и совсем заживает. Альберих не понимает, — но больше всего пугается того, что исчезнут остальные раны, — он ждет день, два, неделю, но ничего не меняется. Рытвины на теле остаются неизменными, и он впервые испытывает облегчение оттого, что они есть. Это означало, что они с Дилюком всё ещё родственные души, просто брат, по какой-то причине, перестал думать о нём как о павлине. Хотя по мнению самого Кэйи было вполне заслуженно называть его так: тщательно подобранному образу подходил этот вид пернатых. Но главное — Альбериху всё ещё можно было его любить: беспричинно, бессмысленно и самоотверженно глупо.       То, что он непроходимый глупец, гласила надпись на икре ноги, и Кэйа нежно обводит каждую закорючку в букве, продолжая изучать обнажённое тело, высматривая малейшие изменения. Он зависает над грубо начерченным: «шлюха», прямо под ягодицей и вздрагивает, разглядев еле заметное, но куда более приятное «шлюшка», расположившееся в тени предыдущего слова. Внезапным спазмом обжигает горло, и Кэйа зажимает себе рот, дабы не закричать. Он судорожно выдыхает раз за разом — старается выбросить из головы всякие намёки, пока они не переросли в смертельную опухоль.       Болван. Тупица. Придурок.       «Дуболом, тебе нужно ноги переломать!», — в воспоминаниях Дилюк бросается его вылавливать на середину Сидрового озера, когда мелкий Кэйа переоценил свои плавнические способности, считая, что пиратам любые преграды нипочём. Спустя, казалось, мириады лет Кэйа будет способен не только хорошо плавать, но и ходить по воде.       Крохотное «дуболом» значится на его левом бедре, будто в намеке на то, что Дилюк хотел сломать ему ноги. Тогда первая появившаяся ранка показалась ему болезненным укусом комара, впоследствии расчёсанным, а ещё позже — забытым. Эту надпись он тоже любил. Даже больше, чем остальные: от нее веяло давно забытым озерным теплом и горячим песком, прилипающим к ещё сильнее посмуглевшей от солнца коже — песчинки звездочками чертили созвездия на его спине, и Дилюк всегда хохотал, выискивая очередное созвездие. Тогда они были так счастливы и юны.       Кэйа стирает пыль с драгоценных воспоминаний, перебирая каждое, словно морские ракушки, в попытке хоть немного согреться в опутавшей его своей промозглостью ночи.       На дворе давно опустилась тьма, стуча в закрытые ставни, поскрипывая ими особо жалостливо при порывах всё никак не нагуляющегося ветра. Мондштадт — город ветров и вина, и Кэйа, вопреки своему элементу, чертовски здесь мерзнет. Он топит камин древесными брусками и вдыхает запах хвои, тепла и тоски. Тоска пахла также, как и Дилюк — отчасти вином, отчасти гарью.       Уставший, с немного сероватой кожей, с беспокойным выражением лица и тянущим к земле сердцем, он закутывается в плед, бросая занятие с рассматриванием слов на теле, успев за то недолгое время почти окоченеть. По ступням поднимается пробирающий холод, доходящий до макушки, и Кэйа прячется с головой, лишь оставляя выглядывать на поверхности покрасневший нос, продолжая заворожённо смотреть на пляшущие языки пламени.       В душе словно вновь открылась витая бездна — необходимость оставаться на расстоянии, когда вы можете находиться в паре метров друг от друга, раскалённой плетью ударяла по его загривку каждый раз, простреливая мышцы шеи при резких наклонах пульсирующей головы.       Снаружи дождь постепенно переходил в ливень, но где-то внутри Альбериха уже давно бушевал ужас бури. Звучал набатом гром и сверкали инадзумские молнии; маршировали клубящиеся грозовые тучи и как нечто совершенное, уязвимо хрупкое в безумии происходящего, водили хороводы крио-бабочки, своим светом ведя его за собой.       Поскорее бы завтра.       Тогда Кэйа придёт с рассветом, дабы поприветствовать дражайшего брата, подшутить, дёрнуть за слабо завязанный хвост волос, — по хмурому лицу хозяина будет ясно, что проснулся тот недавно и определённо не ждал гостей, — и совершенно неслучайно его распустить, запутываясь в алых шёлковых нитях. Может быть он даже напросится на завтрак.       Что-то меняется, и ему становится всё равно на свой больной взгляд, он принимает его как часть себя, как нечто неминуемое, словно метеорит, стремительно приближающийся к планете. Последнее время Кэйа всё чаще обращает внимание на свой внешний вид — каждую свободную минуту он прихорашивается и выглядит как влюблённая девица. Собутыльники смеются над ним, выпытывая кто же та самая счастливица. Альберих же по обыкновению засмеётся абсурдности вариантов и ответит, что он женат на Полуденной смерти.       Как же хорошо, что Дилюк женат на своей винокурне.       Лучшая девушка на свете в кой-то веке смущённо отведёт глаза, не в силах наблюдать сию картину — своим блеском глупыш Кэйа заставляет смутиться даже такую неважную храмовницу как Розария.       Из Кэйи такой же рыцарь, как из Розарии храмовница. Оба это прекрасно понимают и от этого, вероятно, притягиваются лишь сильнее. Они товарищи, приятные собутыльники и верные друг другу друзья. В этом мире Кэйа и Дилюк обречены вечным притяжением, и Розарии не остается ничего другого, кроме как верить в этих балбесов. Но где-то в другой, вечно сгорающей и возрождающейся, Вселенной они обязательно пара, у них куча детишек и дух ветра в волосах.       Верно то, что из Розарии неважная храмовница. Она не начинает молиться даже когда на её глазах вязи возмутительных слов выжигаются на лице друга. Но она берёт целебную воду Барбары и зачарованно шепчет в попытках снять мучения Кэйи, сводя с плоти разъедающие её оскорбления. Пепел тлеющей сигареты падает ей на пальцы, и Розария стряхивает мимолётный жар. В отличие от Кэйи, она не терпела горячее.       Что-то остаётся неизменным, и Розария еле слышно хмыкает, на следующий день видя улыбчивого Альбериха: «Меня сегодня позвали на ужин, — у Кэйи такая ухмылка, что сразу хочется врезать ему в лицо, — я так его люблю».       И Розария обмирает, неосознанно щуря глаза. Золотой свет оказывается для неё нестерпимо ярким.       Дилюк же понимает насколько сильно он изменился только когда возвращается туда, где почти ничего не изменилось. Понимает, как его покалечило прошлое, как вместе с тем изменили последующие события, как вновь обретённая новая цель продолжает вести вперёд.       Однако, несмотря на все изменения, тлеющая где-то в глубине души ненависть поднимает уродливую лохматую голову, с радостным оскалом впитывая в себя черты родного лица. Ненависть питается его спокойствием, поэтому разрастается до неприлично больших размеров.       Застывший во времени, затаивший, казалось, своё дыхание, укутанный в сизое одиночество Дилюк оживает. Вздыхает под знакомым взглядом и будто стряхивает с себя пыль.       Кэйа невозможен: на лице у него зависает поистине вымораживающее удовольствие, из-за которого ему сразу хочется вмазать. До боли, до кровавых разводов на разбитом лице. Стереть их медленно, почти любовно, причиняя ощутимый дискомфорт — пусть шваль почувствует его собственную боль, пусть задохнется от сжимающей горло потери, пусть кричит, бессмысленно вырываясь из рук.       Рагнвиндр может быть взрывоопасным и жестоким, но поистине жесток он с теми, кто этого заслуживал. Его элемент — огонь, и приносит он с собой пламя ада. От одного его желания воспламеняются монстры, здания, спирт, но не человек, которому безраздельно принадлежала вся его ненависть. От столь глубоких чувств кружится голова, спирает дыхание и разрушается основание целого мира, в котором есть работа на винокурни, есть верная Джин, есть подработка «Полуночным героем», — Дилюк в очередной раз хмурится при мысли о столь пошлом названии, — но совершенно нет места отродью.       Как правило, Рагнвиндр не обсуждал своё прошлое, но и не отрицал его. Это было просто невозможно — одно случайное напоминание взывало к чему-то тёмному, тихо сидящему где-то глубоко в его душе. Из-за этого человека рушились всякие устои, принципы и даже гордость, отчего-то, тоже казалась растоптанной.       Он искал испепеляющее пламя, которое горело бы ярко и непоколебимо. Лишь непоколебимость могла привести к истине, лишь пламя могло растопить лёд, сковавший длань правосудия.       Дилюк нашёл то, ради чего его пламя обещало гореть вечно и больше всего в жизни хотел это забыть. Потому что оно всегда было рядом.       И всё же как приверженца старых традиций, каждый клочок и лоскут на теле Кэйи его возмущал: девам на загляденье, мужчинам на осуждение, Дилюку — на погибель.       Он возмущён и впервые в отместку говорит: «павлин».       Он недоволен, когда Кэйа, у которого самого работы непочатый край, в своей неповторимой манере поджидает его в самых неожиданных местах, и бурчит: «павлин».       Он сломлено шепчет, когда слышит нерадостную новость: «павлин».       Последнее «павлин» он произносит с облегчением, смешком рассеивая сковавшую его плечи напряжённость, когда весь раненый, но довольный как чёрт Кэйа возвращается домой после облавы на гнездо митачурлов.       Спустя время Дилюк подпустит его к себе ближе, — возможно это будет расстояние вытянутой руки, а возможно с длину падения с утёса Звездолова, — пригласит на завтрак, позовёт на ужин. Они встретятся вновь и впредь, — Дилюк и Кэйя, Кэйа и Дилюк, — оба такие разные, но в то же время похожие между собой, несущие в себе одинаковый божественный свет.       Друзья, братья, сыновья. И где-то обязательно возлюбленные.

Обречённые вечным притяжением.