Профессор Певерелл

      Хроника событий в Сейлеме, Массачусетс, за 1692 год.

Составитель статьи Вингельмина Бинс, для журнала «Былое сегодня», 1931 год.

      Под самый конец семнадцатого века в поселении Сейлем, расположенном в провинции Массачусетс (Новая Англия), развернулись события, вошедшие в историю как «охота на ведьм».       Сейлемские события не были изолированным случаем. За несколько лет до них волна анти‑магических настроений прокатилась по континентам:       Европа: процессы в Тюркхайме (Эльзас, 1670‑е), где были казнены десятки людей, подозреваемых в магии; продолжающиеся преследования в Шотландии и Норвегии.       Америка: отдельные случаи обвинений в колдовстве в Бостоне (1688) и Нью‑Хейвене (1660‑е), показавшие, что пуританские общины Новой Англии крайне восприимчивы к массовой истерии.       Но речь все же о Сейлеме 1692 года, когда весной среди жителей и окрестных поселений распространились обвинения в колдовстве. Поводом послужили странные припадки у нескольких девочек из местных семей, которые были истолкованы как следствие магического воздействия.       Обвинения быстро приобрели массовый характер. Под арест попали десятки жителей — как женщины, так и мужчины. Их подозревали в связях с нечистой силой и совершении колдовских деяний. Судебный процесс проходил под влиянием религиозных убеждений и суеверий, распространённых в обществе того времени.       Ключевыми фигурами со стороны маглов стали:       Коттон Мэзер — влиятельный пуританский священник, чьи проповеди усилили атмосферу страха;       Уильям Стоутон — судья, руководивший процессами;       Бетти Пэррис и Эбигейл Уильямс — девочки, предположительно одержимые, чьи припадки послужили поводом для обвинений.       Всего по обвинениям в колдовстве были арестованы более ста пятидесяти человек. Из них почти два десятка были приговорены к смертной казни через повешение, один умер в тюрьме; несколько обвиняемых подверглись длительному тюремному заключению, часть из них была оправдана или освобождена после пересмотра дел.       Однако это история маглов, в то время как у волшебников она известна совершенно иначе. Облава на салемский анклав ведьм стала настоящим краеугольным камнем в нашей истории, принеся с собой страх и неотвратимые последствия. Волшебники осознали, что если инквизиторы продолжат свои массированные акции, то магическое сообщество просто не выдержит такого натиска. Каждая потеря среди наших рядов ощущалась, словно отсечение руки, ведь каждый колдун на вес золота.       Представьте, каково быть волшебником в те смутные времена, когда половина свободного времени уходит на то, чтобы выручать своих близких из цепких лап магловской инквизиции. Жизнь наших предков была полна ужасов — ведь волшебниками управляют не только магические способности, но и не идущая на пользу привычка попадать в неприятности.       Ранее инквизиция действовала распылённо, как ядовитый туман, простираясь по деревням и отдельным кварталам городов. Но в Сейлеме они избрали иной, более изощрённый подход, оцепив весь периметр и выловив всех, кто мог быть заподозрен в колдовстве. Это была не просто охота — это было истребление. Не каждая ведьма была способна избежать пламени костра; не каждая могла устоять перед натиском магловского роя, стремящегося к её уничтожению.       Волшебники не могли позволить себе оставаться в такой постоянной опасности. Хотя маг с волшебной палочкой мог бы сразиться с толпой, он был бессилен, если его вода отравлена, дом горит, а дети висят в петле. Никакое могущество не спасет, когда вокруг царит такая разрушительная мощь человеческого страха, оставляя магов на грани гибели. Ситуация требовала не только силы и смекалки, но и единства, чтобы противостоять этому мракобесию и выжить в мире, который с каждым днем становился все более враждебным.       Процесс сопровождался общественным возбуждением: жители вооружались, проводились обыски, распространялись доносы. Атмосфера страха и подозрительности охватила весь мир.       В том же 1692 году, на фоне усиливающихся гонений, представители магических сообществ, осознавая угрозу открытого существования в условиях религиозного фанатизма и массового психоза, провели тайное собрание — Международный Конгресс.       Итогом Конгресса стало принятие Статута о Магической Секретности. Документ предусматривал:       1. разделение мира людей и мира магии;       2. запрет на демонстрацию магических способностей перед немагическим населением;       3. Установление обновляемого перечня действий для сокрытия магических явлений от глаз обычных людей; изучение маглов стало одним из школьных предметов практически во всех магических образовательных учреждениях.       4. установление правил взаимодействия между магическими сообществами разных стран.       Статут положил начало новой эпохе в отношениях между мирами. Его положения действовали веками, позволяя избежать повторения трагедий, подобных сейлемским событиям.       Позднее, в конце XVII века, официальные власти Массачусетса признали судебные ошибки, а участники процесса принесли публичные извинения семьям пострадавших. В XVIII веке приговоры были отменены, а в XIX веке на месте казни установлен памятный знак в память о жертвах.

***

Школа чародейства и волшебства «Хогвартс», апрель 1950.

Гарри Рональд Певерелл в компании самонадеянного гипнотизёра.

      Гарри вздохнул, продолжая листать старый журнал. Эдлор Уоррен разбирал вещи в кабинете старика Бинса до сих пор, а тот, как выяснилось, с неадекватной манией собирал не только все тиражи, где печаталась его супруга, но и даже простые наброски статей. Выкидывать даже жалко, надо бы найти местечко в библиотеке.       Обычно туда все собрания литературы почивших учителей и отправляются, даже не глядя. Просто Уоррен решил, видимо, перечитать всё.       Следующая страница была посвящена формированию МАКУСА и первому решению нового правительства — судебным процессам против предателей, выдавших своих товарищей-магов "фанатичным убийцам". В целом, сумасшедшее законодательство американцев очень легко объяснялось прецедентом, сформировавшим их министерство, ой, то есть конгресс. И отношение магов старых семей к маглорожденным и "маглолюбам" было очень понятным: первые — потомки врагов, новички, требующие себе место и часть ресурсов старых семей; вторые — братаются с теми, кто убьет их при случае. Для родовитых это как нежничать с соплохвостом — зверь благодарности не знает и не ведает милосердия даже к собственному виду. Любой четверокурсник Хогвартса 1994-1995 учебного года посмотрит на вас, как на полувеликана, если вы назовёте соплохвостов «милыми зверушками». Вот так и большинство из «двадцати восьми» уставится на вас, если вы предложите им просто взять, ну, купить хлеб в магловской пекарне.       Сам Гарри умел вполне мирно сосуществовать с маглами. Для него все люди были просто людьми, с дополнительной особенностью в волшебной одарённости или нет. Миры разделяются, но как у маглов есть мнения, куда цветным ходить нельзя, так и у чистокровных есть аналогичные запреты для «недавно принятых в семью».       С развитием науки будет меньше предубеждений, а там смоделировать моменты, где храбрые волшебники мужественно спасают своих соседей-маглов, и можно начать обратную реинтеграцию. Теоретически, это было влажной мечтой Дамблдора. Очередной долгострой, интриги. Совсем не в его стиле и совсем не его, Гарри, мечты.       Пальцы в пластырях постучали по изображению Совета волшебников. Многоуважаемые заседатели нахмурились и отошли в сторонку.       Гарри, погруженный в свои размышления, не мог не поразиться масштабам решения тех лет. Международная конфедерация магов! Звучало почти как Организация Объединенных Наций, только… волшебная. И это в XVII веке! Настоящие визионеры, эти прогрессивные волшебники, которые предвидели грядущие беды и сумели собрать свой, скрытый от глаз обывателей народ. До этого момента маги жили среди людей открыто, как соседи, как друзья, или даже как часть общества. Но затем… затем появился свой мир, со своими законами, своей политикой, и, что самое главное, своим явным желанием остаться незамеченным.       Логично, что пока волшебники не скрывались, они подчинялись тем же властям, что и обычные люди. Но появились Министерства магии. А там отделы, некоторые из них даже маглам понятны. Например, международного сотрудничества — как магловское Министерство иностранных дел. Есть ещё отделы транспорта, спорта, природы и ЧС.       Но дальше…       Да, Гарри определенно переборщил, когда разозлился на Тома. Но пока Министерство магии так и будет управляться по-идиотски через Визенгамот, в котором засела одна вонючая партия, Хогвартс ни в коем разе не должен переходить под его управление. Всех политиков ведь корежит тот факт, что Хогвартс принимал на обучение всех детей, подходящих по уровню дара и способных хоть сколько-то здраво мыслить, а не только идеологически правильных.       Том практически не выползал из своей кипы бумаг, а был уже вечер субботы. Он не успеет сделать домашнее задание, уверился Гарри, окинув бывшего студента опытным преподавательским взором. Не быть образовательной программе для сквибов в Магической Великобритании, не быть. Не под эгидой Хогвартса, по крайней мере, даже если в другом здании и с посильной помощью Отделов Образования и Опеки. Гарри скинет эту ношу со своих плеч.       Том не вывезет, он же все равно обычный человек.       Откуда тогда силы на странные вопросы в огромном количестве? К чему распыление внимания? Если сдался, то освободи вечер и отдохни с душой, если нет, то сосредоточься, а не симулируй деятельность из ложного чувства гордости. Гарри почти отвык от подобного экспресс-допроса. Что, удовлетворение безудержного любопытства восполняет энергию, а не просто тратит её на безвкусный мониторинг?       Нет, Томми иногда стреляет в него прицельно глупыми и невинными вопросами, но сегодня что-то разошелся. Очередной интерес был совершенно... детским:       — Слушай, у тебя есть любимый цвет? — спросил Реддл, не отрываясь от создания кровавых мозолей на пальцах. Гарри воздержался предложить один из кучи пластырей в своих карманах, предпочел вместо этого ответить.       — Не думаю. Раньше мне нравился красный, но с ним неприятные ассоциации, — как предсмертные хрипы близкого человека, например. Унаследованные им глаза матери тоже не вызывали отторжения, пока из незримого родства не превратились в клише упоминания о ней от каждой словоохотливой собаки, а потом и неприятное сходство цвета со смертельным проклятием подкатило. Ну, когда Авада перешла из разряда «раз в год» в реальную почти ежедневную сюрприз-угрозу. — Наверное, что-то спокойное и невзрачное, вроде серого или коричневого, — инертно отозвался Гарри, не поднимая глаз от книги.       Не раздражающие глаза цвета легко ассоциировались с подлинной безопасностью, не нуждающейся в выученной паранойе. Конечно, есть множество опасностей, маскирующихся под обыденность, однако Певерелл не собирался спорить с собственным разумом там, где он давал ему поблажки, не выкачивая из него энергию на лишнюю тревожность, спасибо. С этим человеком всё тоже прошло легко. Мозг Гарри не зря отнёс Реддла к «безопасной категории» спустя столько лет близкого общения. В какой-то момент вопросы от Тома прекратили отвращать его вовсе. Даже глупые, невинные и детские вопросы, которые Том раньше попросту никому не мог задать.       Они, можно сказать, помирились. Гарри особо тот раз и ссорой не считал.       Конечно, он извинился за свое рукоприкладство на следующий день, когда страсти поутихли, но уточнил, что ему вот вообще не нравится ситуация. Том с гладкой улыбкой согласился.       И подтвердил, что к ночи воскресенья у Гарри будет программа для сквибов.       Наверное, волшебник надеялся, что Гарри будет читать её до самого утра и проспит встречу с репортером. Как будто это директор должен подстраиваться под плотный график журналиста, а не наоборот. Если Гарри будет нужно, он сердечно уговорит другую сторону смягчиться под его срочные обстоятельства. Щедрые чаевые за «понимание» обычно легко решают любую проблему. Не то, чтобы «вечный гость» Том этот момент понял.       — Что за вирус ВИЧ в будущем, о котором ты упоминал? — нежданно спросил Том. Гарри, не отвлекаясь, объяснил. «Големное масло вскипятить и прогнать через стружку лунного камня, затем…» — Мерлин, какой кошмар.       Да-да. Прям как магловский аналог ликантропии, всеобщее осуждение к заболевшим вызывает и в целом атмосферу нагнетает хорошо. И даже без бонуса к способности легко усваивать сырое мясо!       — Да, несчастные люди. Может, потом дела обстояли бы лучше. Сейчас этой штуки ещё нет.       …или есть, просто не в глобальных масштабах. Гарри не особо интересовался, как эта зараза появилась, о чем немного сожалел. Может, это пособники Тёмного лорда устроили маглам «подарочек», чтобы с гарантией утвердить превосходство волшебников, но маглы оказались живучими засранцами? Если и хочешь перебить маглов болезнью, то надо брать болезнь волшебников, для которой есть только волшебное лекарство, и адаптировать под нехватку волшебства через трансфигурацию вируса. Это не должно быть невыполнимо. Вирус — живой организм лишь с натяжкой.       Правда достаточно мощных микроскопов нет у волшебников, слишком жлобы воровать такие технологии, которые уже двадцать лет как у маглов в наличии.       Иначе та же драконья оспа давно бы уже была побеждена…       …или он превращается в параноика Грюма раньше самого Аластора, кто знает.       Том, смотря ему в глаза, немного бледнел. Дурные у него мысли, у Гарри-то. Совсем не геройские и не директорские.       — Защита башки совсем ни к черту, да? — Гарри уставился в свои бумаги, раздосадовано поморщившись.       — Есть немного. У тебя чувствительная шея? — спросил вдруг Том. Гарри заспанно поднял глаза от последней статьи Дориана Розье, которую согласился вычитать. Нахмурился.       — Не уверен, — ответил он искренне. — Не обращал внимания. Знаю, что у тебя да.       Том если и смутился, то виду не подал.       — Дашь потрогать?       Гарри пожал плечами, отложил сшитые бумаги в сторону, откинулся в кресле. Том встал из-за стола, шатко подошел, привычно уселся к нему на колени, тут же с интересом проводя руками по линии челюсти с таким взглядом, будто по дороге растерял весь недосып последних дней.       Гарри за эти годы привык к странным вопросам от Реддла. Дурной загадочник ко всем тайнам и недомолвкам относился как к личному оскорблению и пытался пробраться во все закоулки существа Певерелла.       Тактильность Тому тоже оказалась присуща, хоть и имела привычку то нарастать, то уменьшаться. Чем-то похоже на то, как Гарри, изголодавшись, ждал объятий от друзей после каждых каникул, а в перерывах насиловал психику Букли своими обнимашками да поглаживаниями настолько, что его бедная девочка обрела привычку кусать его за пальцы. Но, когда стакан оказывался полон, ему требовалось усилие даже для того, чтобы хлопнуть Рона по плечу.       Гарри запрокинул голову, вполне наслаждаясь прохладными руками.       Тома тоже можно трогать при желании, за пальцы кусать не станет, но не то, чтобы Гарри очень хотелось лезть самому после случая, когда первым распустил руки и перегнул палку. И пока Том не скажет, сколько «баллов» он хочет получить, Гарри не полезет.       Контуженный Реддл — это, конечно, зрелище, достойное получить свою карточку из шоколадной лягушки, но Гарри в тот раз было искренне некомфортно и виновато терпеть смущенный бойкот. Хотя казалось бы, что такого в том, чтобы спустить штаны с человека, который полез к тебе в постели с поцелуями? Тот ведь не отпирался. Нет же?       Холодные руки у Тома. Или это Гарри слишком легко мерзнет в последнее время.       — Не чувствительно, но довольно приятно, — оценил он честно.       Ему заправили волосы за уши, огладили шрам над левой бровью, тот, что от несчастной рамы картины одного Блэка. Из-за постоянной возни с канцелярскими принадлежностями руки у этого ботаника сухие. И холодные, холодные, как у мертвеца. Наверное, последнее останется как вечное напоминание об одержимости.       — Каково было, когда тебя магией замка контузило? — Том смотрел на этот шрам, слегка хмурясь.       Гарри отогнал прочь мысль о том, насколько привычка сидеть у него на коленях может быть милой.       Смотрел на Тома, раздумывая над вопросом. Глаза темно-карие, почти черные при таком освещении. Может, и есть у него любимый цвет.       Но какие же у этого мальчишки ледяные руки!       — Такое себе. Будто из тебя вытягивают вены через маленькие дырочки, — отозвался Гарри, с трудом заставляя себя начать думать и отвечать, сгребая чужие ладони и с раздражением растирая их. Вроде бы в директорской спальне тепло, даже душно становится, а этот словно из холодильника выполз.       Дитя подземелий. Истинное.       — Насколько вообще сложно устроен был твой Маховик? — очевидно, Том решил, что отвлекающих вопросов было достаточно.       — Настолько, насколько может быть сложен артефакт, переписывающий время и реальность, — обтекаемо отозвался Певерелл, отказываясь быть пойманной рыбкой. Что-то в последнее время интерес к этому артефакту у Тома подрос.       — У тебя было много мужчин? — переключился на другое «важное» Том. Как же его мотает…       — Партнеров-то? — Гарри прекратил греть левую ладонь. — Э, не знаю, есть какая-то шкала с показателем «много» или «мало»?       Ревнивец знакомо поджал губы.       — Больше десяти? — уголок губ Реддла несколько раз дёрнулся вниз.       — Да, — чистосердечно признал Гарри свое прошлое.       — Двадцати? — А вот здесь было посложнее. Гарри искренне напряг извилины. Оказавшись в этом времени, он никаких загулов не устраивал, слишком сильно утопив себя в работе и постоянно изнемогая от проблем из-за Маховика. Один раз напился достаточно, но в ту ночь вопреки всему пошел в Годрикову Впадину. А время до знаменательного для него перемещения казалось очень далеким. Даже более далеким, чем годы его учебы в Хогвартсе, яркой свежей краской отпечатавшиеся в сознании. Больше походило на блеклые воспоминания жизни до письма.       Да, что-то, не вызывающее эмоций. Серое.       Может, не так уж он и любит серый.       — Не уверен. — Гарри дёрнул приятно расслабленным плечом. — Может быть, а может и нет.       — А девушек?       Гарри чуть не ляпнул: «А кого считать девушкой», но сдержался. Нежная психика уже пятидесятых не выдержит такого изощрённого применения оборотного зелья. Его соученик-артефактор, специализирующийся на артефактах-передатчиках, имел совершенно странное представление о развлечениях, и они в тот вечер ужасно надрались.       — Процентов на пятьдесят больше, если очень примерно, — высказывая свой опыт так прямо, Гарри остро осознавал собственную эмоциональную распущенность.       Почему-то сейчас, перед Томом, ужасно хотелось отмыться. Наверное, когда ты сломан, то изо всех сил стремишься к тому, чего избегаешь, будучи даже хоть немного собранным в кучу осколочков. Вопрос только, в какой момент Гарри прекратил чувствовать, что так яростно распадается на части?       Том, будто слыша мысли, очень уместно продолжал его топить:       — Тебе нравится со светом или без?       Гарри аж хлопнул глазами. Его прощупывают в том самом направлении?       Как-то… Неожиданно странно для Тома, Гарри-то вроде вполне открыто сообщил, что ему и не к спеху вовсе. А Реддл доселе ярого намерения не проявлял.       Очередная хитрость или что?       Если так, то Том подходил к вопросу серьезно, а Гарри, признаться, свой «первый раз» даже толком и не помнил, настолько он был глубоко в своем духовном раздрае. Были неприятные обрывочные воспоминания. Преследующий аромат гнильцы, так сказать.       Наверное, так и должно быть, как у Реддла. С ясной башкой и явными чувствами, с каким-то желанием, а не простое «сделайте со мной что-нибудь, что угодно», помноженное на нечувствительность к боли, алкоголь и гундящий-бубнящий во время всего процесса голос в голове.       — С ним. Но если вздумаешь стянуть с меня очки, то разница погоды не сделает, я без них только по размытым пятнам и могу ориентироваться.       «Закрой глаза, отдайся ощущениям». Ага, аж дважды. Скорее, напрягись настолько, что тело обратится в камень. Выдави улыбку. Забудься. Шути. Язви. Покажи себе, что в порядке.       — Вздумаю стянуть с тебя очки? — непонимающе переспросил Реддл. Певерелл заглянул в чужие наглые честные очи и подтвердил: действительно не понял.       — Тебе нравится их убирать, — немного осуждающе объяснил Гарри и, недовольно фыркнув, всё же добавил справедливости ради: — Не тебе одному.       Хотелось бы увидеть хоть капельку вины или признания за этот недостаток, но Гарри обнаружил только принятие кинков на чужом лице, что для этого мальчишки было явным прогрессом.       — Да, верно. — Том кивнул и встал, резко закончив свое необычное и непоследовательное анкетирование. Гарри, немного удивлённый, вернулся к вычитке.       Буквы отчего-то расплывались.       — Ты что, меня хочешь? — С каким-то недоумением всё же спросил Гарри. Том поднял глаза, выглядя предельно оскорбленным, а не смущенным.       — Я не должен?       Гарри решил воспринять это, как уточнение, а не скрытую конфронтацию.       — У тебя странные сигналы. Я же потому к тебе и не лезу, — Гарри покосился на живую имитацию мраморной статуи, не опускавшей безупречной улыбки.       А тоже хочется, между прочим. Потому что Том провоцирует. Потому что Реддл ужасно красив. Потому что иногда Гарри кажется, что хотя бы так он сможет показать то что-то, что никак не формируется в слова. Да, он не особо умеет нежничать, не особо тянется к ласке, но он может… Может сделать так, чтобы Реддл хорошо отдохнул и у него прекратила гудеть голова от этих бумажек.       Гарри обычно прыгал в чужую койку ради поверхностного удовольствия, отвлечения от катящейся в бездну крыши. Это значило, что он мог сделать то же самое и с другим. Отвлечь. Побыть полезным. Внести хоть какой-то вклад в их странные тайные отношения.       — И я благодарен за это.       Засранец ответил спокойно, как будто происходящее между ними — естественный порядок вещей.       — Вот, о чем я. Странные сигналы. — Гарри с ухмылкой покачал головой, с неспокойной душой возвращаясь к статье.       Вероятно, для них это и есть норма.       — Мы можем поговорить об этом после, когда разделаемся с моей программой и твоей возней с репортером? — Том казался скучающим, особо подчёркивая принадлежность проблем. — Сесть и поговорить.       Гарри просканировал его взглядом. Реддл измял какой-то клочок бумаги до состояния фантика.       — Когда я отказывал тебе в разговоре?

***

Уровень второй, Министерство магии, Улица Уайтхолл, Лондон. Апрель 1950.

Гарри Рональд Певерелл, снова втянутый в околополитические склоки.

      Гарри осознал: помимо всех невысказанных чувств и накала страстей, он, к своему удивлению, даже уважает Тома Реддла — пусть и признает это с примесью раздражения. Тот, полукровка с преданной свитой, действовал стремительно: одних перехитрил, других устранил, и теперь перекраивал всё на свой лад, стремясь к чему‑то более упорядоченному и гуманному — хотя сам едва ли воплощает эти качества. Ведь идти наперекор хаосу людских страстей — затея не столько разумная, сколько дерзкая.       Странно только, что теперь любой волшебный бред уже не получалось оправдать словом «Волшебники» с томным вздохом и многозначительным молчанием. А ведь они только-только двинули свою пустышку на министерский пост, не ясно ещё, сколько та продержится. Куда важнее для Реддловой братии сейчас занять более половины мест Визенгамота, чтобы самолично принимать законы, ни с кем не сговариваясь.       Том-то сам не сразу понял, что они это уже делают, очевидно раньше имеющегося графика, а потому возмущения Гарри с его импровизированным удушающим захватом так выбили его из колеи. Реддл все это время был занят вообще другими вещами, больше международными, чем внутренними, а потому смотрел на Гарри, как на пророка, когда тот задвигал ему свое откровение. Но в Рыцарях ведь не только Том, наоборот. Те видят возможность, и тут же пользуются, опережая всех в министерских скачках. Все шестеренки кружатся в своем вальсе исправно, конструкция подвижна и гибка, работа идет полным ходом. Даже семимильными шагами, ведь для некоторых наконец-то настала их золотая пора — в отличие от приютского малыша-Тома, Малфоев и Ноттов учат в их домах политике ничуть не хуже, чем Блэков и Гринграссов — проклятиям, а Принцев и Помфри — зельям. К счастью Реддла, тот умел делать вид, что обо всем всегда в курсе. Это не родовой навык, а общесиротский. От Мраксов Том получил только умение говорить со змеями и плохой вкус в мужчинах.       Оттого и вопрос, какого мозгошмыга одно из мест на общем голосовании турнули Гарри? Наверное, знают, что ни на какие собрания он ходить не будет, если со школой они не связаны, вот и защитили себя на один голос с пометкой «Воздержался», а это целых два процента из необходимых пятидесяти одного. Подсидеть директора-то вряд ли кто-то заспешит.       Эти два процента казались сущей мелочью, пока не вспомнишь, как работает Визенгамот. По сути, выполняет функции суда и парламента одновременно. В судейский состав входят пятьдесят членов-старейшин. Процесс отбора в коллегию проводится через голосование и личные рекомендации министра магии и верховного чародея Визенгамота, ещё не выбранного (отобрать неудачника голосованием не могут уже пять лет). Зануднейшее мероприятие, проще говоря, которое Гарри планировал избегать при первой же возможности, но тут ему пришлось заявиться на сбор идиотов в неполном числе.       И испытать жесточайшую ностальгию.       В 1995-м году над неким Гарри Поттером в полном составе всех судей проводилось одно бессовестное дисциплинарное слушание, тоже при участии министра магии и в зале №10. Бессовестное, потому что Поттер вообще особо виноват не был и имел право использовать магию для защиты своей жизни от дементоров. Да и даже если бы нет, суд не должен был собираться в полном составе в зале для судов над опасными преступниками ради такого дельца, как использование магии несовершеннолетним.       Тут же виновником заседания был нервничающий Орфорд. Разумеется, как только очередной бумажный Министр был выдвинут, все срочные дела разрешены, риск раскрытия магического мира через космос стал капельку меньше, а провизия на черный день, производимая на магических фермах, с горем пополам начала копиться на складах и в кладовых, судейство перешло к более мелким, но насущным проблемам: тому, чтобы запертые в одном тесном пространстве волшебники не перебили друг дружку.       — …на данный момент является одним из четырех обскуров, зарегистрированных на территории островов. За год обучения в школе магии и волшебства «Хогвартс» было две вспышки обскуризации в день прибытия в школу, далее опасности не представлял. Более двух месяцев прожил на отдалении от замка, в специализированно отведенном помещении, с сентября прошлого года поступил на первый курс, дисциплинарных взысканий не получал. Сущность обскура полностью контролируема благодаря специализированному артефакту. Несмотря на теоретические успехи, магически мистер Амбридж одарен крайне слабо и в своем возрасте не справляется с частью дисциплин, в связи с чем мы решили не рассматривать его дальнейшее применение в Отделе Тайн. К тому же, он на два года старше необходимого для своего курса. Проводится голосование для того, чтобы снять мистера Амбриджа с учета, как особо опасное существо ХХХХХ-уровня и перевести его в категории состоящих на учете волшебников, к которым относятся проклятые, больные ликантропией и прочие несчастные, касательно которых проводятся собрания на этой неделе. Так же будет проведено голосование на тему того, чтобы перевести мистера Амбриджа на домашнее обучение или отстранить от занятий вовсе, как это предусмотрено для проклятых и больных ликантропией.       Зачитывал секретарь отчеты долго и нудно, а Гарри, и без того утомленный разговором с репортером насчет разнесчастных сквибов, ловил мигрень от звона щитов на собственном разуме. Зал не был полон. Освещение в его уголке тусклое. Люди не спешили садиться рядом с недружелюбным и мрачным типом. Но всё равно. Артефакт защиты разума, похожий на металлическую рыбину, что он прятал в своем кармане, уже выдыхался.       Если он посмотрит в глаза хоть кому-то, ему конец.       — Орфорд — обычный мальчишка, — сказал Гарри, когда ему дали слово. — Ни особых талантов, ни какой-то агрессии. Обучение он вполне тянет, если давать ему теоретические дисциплины. Хорош в истории и зельеварении, уже что-то понимает в нумерологии. Я бы рекомендовал смешанное или домашнее обучение, хоть присмотр за ним будет.       Гарри не утруждался распахнуть глаза, чтобы оглядеть зал собрания, сменить позу с ленивой и пренебрежительной, — сидел, как будто в собственном кабинете, говорил только чётко и уверенно.       Ему было всё равно, что решат насчёт Орфорда на этом заседании. Ясно, что худшего не случится в любом случае.       — Вы всегда на стороне учеников, верно? — подал голос Гарольд Боунс, скрестив руки перед собой.       Такова его репутация, не так ли?       — Я стараюсь, — сказал Гарри, умолчав про проблемы собственной мотивации.       — А если один из них будет нести угрозу для других? — его совсем за помешанного на детях дурака считают?       Судя по весу чужих ожиданий, паутиной облегающих его фигуру, да.       Гарри слегка склонил голову набок, стараясь не встречаться ни с кем из пристрастных судей взглядом. Может, наложить какую-то защиту от чужой легилименции на очки? Это возможно? Что-то вроде отражающих чар?       …почему он раньше не подумал об этом?       У него есть подходящий материал, хоть он и не хотел его использовать, спрятав туда же, куда и бузину.       Должно быть, так привык к окулярам на носу, что никогда не думал о потенциале иного применения для них.       Он подумал об их переглядках с Томом. Реддл иногда фонил своими чувствами, когда был расслаблен и спокоен. Источающий тепло Том Марволо Реддл…       И смех, и грех. Он хотел покинуть это тёмное место. И начать делать новый артефакт.       — Любая магия обскура поглощается артефактом на шее мальчика. Это причина, почему он так слаб магически. Если он попытается снять его без разрешения, цепочка стянется и задушит его до потери сознания. Если кто-то иной попытается снять его, артефакт обожжет нарушителя. Если Орфорд превратится в обскура полностью, артефакт в той же мере поглотит его целиком. — Мертвецки безэмоционально отозвался Гарри, снимая с себя очки и рассматривая линзы на предмет сколов. Присмотрелся к оправе. Может, эти старички даже подойдут. А, нет, все же придется купить новые. Как это он сделает артефакт из очков, будучи без очков?       У него были запечатанные контактные линзы, но надевать их без повода… Какой вообще может быть повод раздражать роговицу?       Визенгамот притих на секунду, а затем громко зашушукался. Флимонт Поттер тихо посмеялся со своего места, но тут же заткнулся, поняв, что шутки в словах Гарри не было и грамма.       — …будет проведено голосование за смешанное обучение — по части практических дисциплин мистер Амбридж будет переведен на самостоятельное обучение, а также поставлен на учет, как проклятый волшебник, а не магическая тварь. Зажгите Люмос, если согласны.       Под хором поминальных огоньков прежняя жизнь Орфорда Амбриджа была образно похоронена. Снова.

***

Дом. Апрель 1950.

Том Марволо Реддл, решительный девственник, мастер-шулер и в принципе неуверенный в своих мотивах человек.

      Ситуация отразилась в точности. Гарри навис над ним, но казался скорее раздраженным, а не злым. Как богатый азартный игрок, спустивший часть денег на дурную ставку. Остальное состояние же осталось.       — Ты сжульничал! — возмущался Певерелл, по крайней мере, с тем же пылом, что провидец, чье предсказание не сбылось. — Ты не мог осилить всю эту стопку нудной гадости за четыре дня!       И Том был в постели, когда над ним нависли. Донёс труды последней полнедели до директорского стола, добрался до дома, разделся и свернулся под одеялом. Отключился, пока не разбудили. И эта передышка ему была отчаянно нужна.       Том смотрел на пылкого, живого Гарри и думал…       Итак, немного предыстории кризиса года в Министерстве. В средние века штрафные санкции для банкиров за мошенничество были чрезвычайно строгими. Однако в отличие от традиционных банков, гоблинский банк Гринготтс предпочитал решать подобные дела в рамках своей структуры, что вызывало недовольство среди волшебников. Ранее волшебники создавали свои собственные финансовые учреждения, но деятельность этих банков систематически подрывалась гоблинами.       Том сделал сиплый глубокий вдох, когда Певерелл, с этой его ехидной улыбочкой, продолжал яростно и якобы закономерно возмущаться, жестикулируя и сверкая глазами.       Одна из причин вечных гоблинских войн в сохранении этого статус-кво. Но вышла «Статья Певерелла». Были и другие изменения, привнесённые путешественником во времени. Волшебники стали сплочённее, решив свой внутренний кризис. И Том был одним из тех, кому понравились решительные перемены, а потому он подкидывал жару в огонь общественной деятельности.       Гарри, продолжая хоронить чужое неожиданно малое самообладание, сделал кружок по спальне, продолжая что-то одухотворенно выговаривать и притворно яростно сотрясать воздух. Он делал это не так, как Альфард, жаждущий внимания. Гарри, чувствуя себя лучше обычной серости, становился очень уж… Вот таким. Живым, пламенным, искрометным. Как будто старался насладиться той неожиданной передышкой, что у него появилась на долю секунды.       Он вновь постарался увести свои мысли в рабочее русло, с силой заставил себя отвести взгляд.       Современные волшебники, стремящиеся восстановить свои банки, начали действовать более организованно. Начали внедряться мелкие законы, создавая своего рода паутину, которая со временем могла бы лишить гоблинов их финансовой монополии. Тем не менее, гоблины оказались далеко не простыми противниками. У мелких засранцев имелись связи с предсказателями и их собственные пророки, что позволяло им оставаться в курсе происходящего и своевременно встревать занозой на каждом шагу антимонопольной программы.       Ситуация осложнялась экономическими трудностями, связанными с маглами: объем денежного оборота падал, а золотодобыча теперь требовала дополнительных барьеров в соответствии с новыми стандартами. Это привело к срыву сделок. Чтобы обезопасить финансовые операции и защитить волшебников, Министерство магии ввело так называемую «фишку Флоренции», которая требовала присутствия представителя городской власти на каждой сделке.       Однако гоблины восприняли эти меры с недовольством, что стало причиной ещё большего числа претензий с их стороны. В это же время волшебники начали открывать свои банки, стремясь создать альтернативу на фоне падающих акций Гринготтса.       Кульминацией стало недовольство гоблинов, выразившееся в поджоге клиентов конкурентов. Прям как бандитские разборки в духе Жакерии.       Гарри вернулся к постели, навис над ним вновь, и Том понял, что он попросту не может удержаться мыслями на деле. Мерлин, ему нужно отдохнуть. Нужен отпуск.       Собственно, в планы Реддла входило поспать хоть немного и пойти на ещё одно собрание касательно этого гоблинско-банковского «вопроса», однако Певерелл в очередной раз вытряхнул все мысли из головы. Он не должен быть рассеянным, не должен думать об этом мужчине все собрание, витая в облаках, а потом пытаться через Думосброс вспомнить, что там было, раздери его виверна... Так было в прошлый раз, и, проверено, это может сильно бить по планам.       — Собираюсь утром, а у меня на столе эта дрянь! Знаешь, как тяжело вычитывать две сотни листов на ходу за долбанные сорок минут! — Том сморгнул остатки сна. И между одним морганием и вторым претензии перешли на его личность: — И ты опоздал!       Он казался скорее веселым и немного капризным. Живой, только и билась с кровью мысль в голове.       Гарри все же бросил взгляд вниз, Том почти ощутил стыд, прикрываясь.       Он бы и ощутил его, если бы не был так ошарашен.       Он с удивлением заметил, как у Гарри дернулся кадык и как тот не сразу отвел взгляд, всё равно продолжая возмущаться:       — У тебя безумно странные способы отвлекать меня от того, чтобы я тебя чихвостил, — сказал артефактор, вернув себе самообладание. — Хоть майку накинь, развалился тут в одних семейниках, малолетний извращенец…       — А ты что ожидал утром увидеть? Я отключился и не ждал тебя, — нахмурился Том верному замечанию. Проигнорировал "Не ждал в нашей постели, мелкий ты...". Нужно одеться, усталость не является поводом отступать от приличий. — Что с репортером?       — Я сказал ему, что с Министерством возникло недопонимание и это не является предвыборным лозунгом, — произнёс Гарри, с издевкой на лице будто впитывая чужое расстройство. — Но мы действительно рассматриваем подобную совместную программу в будущем, — смягчился он тут же.       Том ощутил подступившее ликование, разлившееся по внутренностям, как кружка тёплого чая в непогоду. Не из-за сквибов, а из-за податливости зеленоглазого мужчины. Гарри прекратил морально давить на него и упал рядышком на постель.       — Ты хотел поговорить, — Гарри заразительно зевнул. — Говори, пока я не собрался спать. Снова. Чтоб эти таблетки. Потом свалим работать и ищи-свищи.       — Есть момент поважнее, — подобрался Том, смотря на часы. С шипением подскочил на ноги. — Тебя звали на собрание Визенгамота?       Гарри даже не моргнул, продолжая лениво полеживать в их кровати. Разве что шустро соскользнул на освободившееся тёплое местечко.       — Эту нудятину из-за малыша Орфорда? Да, пацана на смешанное обучение. Будет приходить с приюта на всю теорию и практику, с которой хоть как-то справляется, а ещё…       — Да дело мне до мальчишки? — Быстро запрыгивал в брюки Реддл. — Ты остался до конца слушаний?       — Смерти моей хочешь? — так же категорично открестился Гарри, как резко Том застёгивал ремень.       В общем, Том большого прогресса от домоседа и не ожидал. Но получить прямые данные вместо ненавязчивого опроса свидетелей приятно. Не то, чтобы Том не потратит время на чтение отчёта от того же Малфоя — Гарри такой себе объективный рассказчик, с его безумной призмой восприятия.       Ограничившись коротким «ясно», Том достал одну из множества своих чистых рубашек из шкафа и спросил:       — Они сошлись с тобой в решении? Тебе не пришлось спорить с ними, чтобы продавить свою точку зрения?       Том ожидал большего шума от этого дела и обоснованно беспокоился предшествующие недели. Самого Тома мелкий Амбридж волновал мало (ребёнок вообще не самый амбициозный), но Гарри за детей горой стоит и гарантировано пойдёт на слушание. В общем, недавняя ссора с Гарри обернулась скрытым благословением — Том был так истощён составлением программы, что проспал сам суд и не пошел в Министерство получать новости из первых рук. Сам он себе место в Визенгамоте выбить и не пытался. Во-первых, у Рыцарей там достаточно глаз и ушей, во-вторых, он старался держаться скромно в плане своих должностей и не привлекать внимание сторонних лиц, а даже с Орденом Мерлина получать обычно наследуемые места в Визенгамоте, особенно не имея за спиной Мастерства или громкой фамилии, не просто глупо, но и опасно. Он не хотел, чтобы в рамках родословной люди проявляли интерес к его происхождению больший, чем как к дальнему-дальнему потомку того самого Салазара.       — Да ты о чем? — вопреки прогнозам, Гарри отмахнулся от самого содержимого заседания, как от пустяка. — Нет, всё было довольно спокойно.       — И как ты убедил их, что Орфорд безопасен? — Том прошел к столу, рассматривая аккуратную стопку писем и выуживая одно от Абраксаса. Содержимое… удивило. А Певерелл поражать не прекращал.       — Я не убеждал их, что он безопасен. Просто сказал, что убью его в ту же секунду, как он станет опасен, — подтвердил разрыв шаблона Абраксаса Гарри.       Том же вспомнил направленную в лоб палочку, накативший, как ледяной душ, ужас и запоздалый жар чужого тела. Томление драгоценного момента до сих пор пугало отголоском и жгло, прокатывалось током по позвоночнику. Гарри — опасное соседство и шутки с ним плохи, но отчего-то в этот миг само время забывается, когда он видит этого Енота, болезненно потирающего уставшие глаза, сворачивающегося в клубочек прямо в брюках и рубашке, сбросив разве что плотную темную мантию куда-то на пол.       И Тому отчего-то нестерпимо хотелось дергать это чудовище за хвост, а не пытаться контролировать, даже если иногда чудовище поддается.       — Ладно, оставим это. То, о чём я хотел поговорить. Я всё ещё тебе интересен? — спросил Том. Певерелл удивленно вздёрнул бровь, со вздохом садясь на кровати, будто ожидая подставы.       Ничто в психологическом профиле Гарри не указывало на пережитое в отвратном детстве еще и сексуальное насилие. Том тоже, с момента прибытия Енота в его тайм-слот, старался быть максимально неопасным, хотя бы из соображений собственной безопасности.       К чему же это напряжение от Певерелла? Заминка.       — В плане? — поднял брови Гарри.       — Я… Имел в виду десять баллов.       Певерелл смотрел на него с каким-то потерянным выражением. Как будто Том пару ходов назад показал ему свои настоящие карты, а теперь шулерит с внезапным Джокером.       — Максимум же шесть было? Ты помнишь, что было на шести? Я даже штаны с тебя не снял, а ты… — издевательски пропел Певерелл.       — Гарри…       — Просто погладил тебя утром, там, между ног, а ты сказал, что это слишком.       Том закрыл лицо руками и стыдливо промычал «шах» за это сношение мозга.       — Да ты даже слово «секс» сказать не можешь. «Десять баллов», говорит он.       Какая же ты сволочь, едва не шикнул Реддл. Только повернул голову, чтобы в чувствах оскорбиться, как…       Недоумение, смешанное с беспокойством, такое открытое, на лице директора увидишь нечасто. Ну, было что-то похожее недавно, когда на утреннем обходе территории они увидели летающую над квиддичным полем корову.       Во-первых, откуда корова? Кому ее возвращать? Где держать?       Том подошел ближе, нависая над лежащим уже в позе трупа директором. Издевка разом сползла с лица Гарри, он все еще был непонимающим, только теперь еще и каким-то переживающим.       — Уверен? — спросил мужчина тихо, смотря на него крайне внимательно.       — Я просто спрашиваю наперед, — тихо и чётко прошелестел Том. — Но уверен.       — Почему ты не должен? Быть мне интересен? — собрался с мыслями Гарри. И это было приятно. То, как Певерелл говорит, словно это странно само по себе, что Том может не привлекать.       После «Мой уровень — второкурсник?!» уж точно.       — И ты что, оделся до того, как спросить? Что за логика вообще?.. — Пробубнил Гарри тихо, наморщив нос.       — Много времени прошло, — произнёс Том, всё ещё не отрывая взгляда от чужих взъерошенных волос, боясь отчего-то заглянуть в глаза. — А ты даже не разозлился на это ни разу.       — Разозлиться на то, что ты опасаешься к себе подпускать? — до сих пор ошарашенный, артефактор прищурился, садясь по-турецки и теперь смотря на него, задрав голову. — Нет. Мерлин, фу-фу, выплюнь эту мысль.       — Я же сам к тебе лез, а потом!..       Гарри едва глаза не закатил, пробормотав себе под нос что-то вроде «отложим чихвостенье, ладно», и упал обратно на кровать.       — Я не буду злиться за это. — Вздохнул он, пряча обреченное лицо за ладонями. — Можешь тормозить, сколько тебе угодно, я, знаешь ли, никуда не спешу. И давно не озабоченный малолетка, чтобы меня штормило от тебя. — Артефактор фыркнул. — И вообще, я на колесах. Что бы это ни было… — Добавил он, доставая пузырек из кармана брюк и громко звякнув таблетками внутри, подняв кулак с ними повыше, чтобы Реддл наверняка видел. — Ты лучше сообщи, ну, как соберешься с духом поиметь меня, заранее, чтобы я не закинулся этим и не уснул в процессе.       — Думаешь, я буду таким скучным? — Усмехнулся Том, расслабившись, стараясь не представлять себе ситуацию, подкинутую жутким черным юмором Певерелла.       — Или у них накопительный эффект? Черт, надо докопаться до Поппи… — Заторможенно продолжал свою мысль Гарри. Через какое-то время он обработал чужой вопрос. — Сто процентов. Свет выключишь, одеялом нас накроешь. На себя полюбоваться не дашь.       Вопреки всему Том почти обиделся. Не за едва-едва завуалированный комплимент, очевидно.       А потому что правда не мог представить всё это мероприятие при полном освещении. Прямо так, в открытую, как они говорят сейчас.       — Тогда сам сделай это, — с подспудным вызовом выдавил он.       — Что? — Успокоительные-или-что-это-за-дрянь прекратили противно бренчать, рука Гарри расслаблено упала на одеяло. Комната на секунду погрузилась в тишину.       — Я… не думаю, что смогу… как это, быть сверху? Сейчас, в плане, — старательно безэмоциональным ровным голосом выразил Том.       Гарри ойкнул.       — О, я не подумал. Ты мне шаблон порвал, к слову, знаешь ли. — Бросил так в воздух, все еще лежа и пялясь в потолок, как будто никакого интереса и не испытывал. — Ты же помешан на контроле. Смотришь, сколько я ем, как сплю и жру ли свои таблетки. Проверяешь, не убился ли я от очередного артефакта. Ты всегда держишь поводок.       Том отвёл взор совсем.       — Это правда так ощущается? — вопреки всему получилось сказать это почти нормальным, сердечным тоном.       — Я в любой момент могу его перегрызть и откусить тебе руку, — нёс истину Гарри спокойно. И Том согласился, уж он-то никогда не ставил их в одни весовые категории, не по-настоящему. По крайней мере, про себя.       Но всё же…       Том иногда пытался быть тонким, но это не помогало. Он шел напролом, и с Гарри это работало. Однако Том знал, как Певерелл реагирует на любое поползновение на важные для него темы. Свобода для Певерелла — всё.       Так почему же…       — Тогда почему ты этого еще не сделал?       — Зачем? Ты только что предложил мне как-нибудь собраться вечерком и стащить с меня ошейник.       Должно быть, где-то тут и есть нормальная реакция. Спокойно обсудить, спокойно сделать, а не бегать вокруг да около. Вот только у них нормальные, откровенные разговоры чередуются с этой игрой слов.       — Так… Почему? Ты всё же собрался с духом и попробовал что-то новенькое наедине с собой? Понравились ощущения? — спросил Гарри, в голосе которого скука чередовалась с весельем, как удары с поглаживаниями против шерсти.       Он знал, что ничего Том не пробовал. Так уж вышло, что Реддл — долбанная святая невинность. И Том знал, что он знал.       Более того, так уж вышло, что Реддл просто неудачник, который весь свой первый курс едва крапивницей не покрывался от того, что его плечом толкнули или старшаки по голове потрепали.       В приюте-то детей касаться не принято, а то привяжутся, как утята, к чужим, нежелающим обузы взрослым.       Но всё же этот холодок от Певерелла пугал, не после всех его улыбочек и прочих далеко не безразличных эмоций.       — Но ты не пробовал. Так почему? — спросил Гарри. — Ещё раз. Для закрепления. Ты повернут на том, чтобы всё вокруг контролировать.       Реддл очень не хотел вот так в лицо бросать эту причину. Но объяснить-то надо, а то странный какой-то поворот событий: столько времени привыкать к простым прикосновениям, а потом просить, чтобы прикосновения, так сказать, были не только наружные.       — Ты хочешь, чтобы тебя, выкидыша войны, контролировал в постели кто-то с лицом твоего персонального кошмара? — спросил Том надменно, стремясь утаить настоящие мотивы.       — Твоя мордашка уже сильно так отличается от моего кошмара, сколько повторять? Ты вырос, Том. Пока ты не трогаешь мои триггеры, всё в порядке, а голый Воландеморт в моих воспоминаниях не фигурировал, слава Мерлину, он был не настолько чокнутым. Ну, давай, выдавливай. Что за причина?       — Мне все время кажется, что ты отвернешься и будешь думать о ком-то другом, — сказал Том.       И если сам Реддл все же чудом расслабится, то забудет про щиты для разума Певерелла.       И мысли Гарри в этот момент знать не захочется. Не хотел увидеть в чужой голове этого мутного Рона или кто там еще был важный в прошлом у его енота.       Нет, можно завязать кому-то из них глаза, но: а) Том хотел зрительного контакта, хоть и не мог представить себе этот контакт в долбаной темноте, б) нет, не можно.       Да и вряд ли это поможет — Гарри считывал поверхностные эмоции и мысли всего вокруг без всякой легилименции, просто потому что его мозг превратился в губку для отходов. Расслабиться не выйдет в любом случае.       А так, Том эгоистично верил, что Гарри будет слишком занят для всех этих жутких фантазий, тем, чтобы не навредить ему. Потому что, быть может, он хоть немного важен для него.       Вопрос только, достаточно ли?       — Я… Я даже не знаю, хочется мне тебе врезать или нет. — С удивительно ошарашенным лицом выпалил Гарри. — Зачем мне кого-то представлять, ближе тебя у меня никого нет. Ты думаешь, я хоть раз представлял кого-то, когда целовал или касался тебя? Что за хрень? — как хорошо, что он смотрел в потолок, а не на по-идиотски улыбающегося Реддла. — И ты ведь знаешь, что мы можем обойтись без проникновения?       Мерлин, Том, да что за кошмар брошенного ребенка творится в твоей голове, так и читалось на его лице.       — Не можем, — прошипел Том раздосадовано. Ему нужно, чтобы подтолкнули в этом направлении, даже пнули под зад, как это получилось с экстерном и стажировкой. Том слишком осторожный, если его не пихнуть, он так и будет стоять у берега.       Гарри поморщился, а после покачал головой и вздохнул.       — Ты не готов и не уверен. Это не пластырь, который можно сорвать. Особенно, если под ним не зажило ничего.       Тому было всё равно, как устроены другие, нормальные люди. Он желанный ребёнок Амортенции, у него всё по-другому.       — Ты мне отказываешь? — и любовь добывается тоже иначе, манипулятивно, требовательно, с преследованием, возможно. Ага, как дичь, саркастично пронеслось в голове.       Гарри на наглый вкрадчивый вопрос закатил глаза. Выругался для облегчения души.       — Ладно, хорошо, мне-то чего жаловаться?! — Главное, что пошёл на поводу. — Хотя, какая бы странная причина не была в твоей голове, знай, что люди занимаются сексом не из-за этого и ты опять себе что-то намудрил.       Выцепив себе договоренность, Том взял портфель, собираясь обратно в Министерство.       — Я подумаю над этим, — он швырнул прощальную улыбку через плечо, как оскорбление.       У Гарри задёргался глаз. От самодовольно поднявшихся уголков губ Тома у Гарри тоже двинулись губы, только вниз.       И брови следом за ними.       — А вообще действительно, что мне мешает снять очки и придумать кого-то другого, к слову? А если я разверну тебя, чтобы не видеть твое загоняющееся лицо? — Заиздевался Гарри, выравнивая свое душевное равновесие, пока Том в действительности понимал, что не удерживает победу в споре и краснеет.       Впрочем, теперь он не подросток и знает, как оставить последнее слово за собой:       — К слову, ты отлично показал себя в Визенгамоте. Теперь они уверены, что могут поручить тебе всех опасных детей без какого-либо риска! — И выскочил за дверь, прервав тем самым разговор на победной ноте.       С другой стороны что-то со звоном разбилось о деревянную поверхность. Возможно, чёртов флакон с таблетками.       — Твою мать, я знал, что они не просто так упомянули ликантропию, знал! — Донесся крик из-за двери.