Юноша с ангиной

      Мой прекрасный мальчик ровно восемнадцати лет. Уже такой взрослый, но ещё совсем ребёнок. Русые непослушные волосы, наивные карие глаза, румяные щёчки, которые так и не исчезли, как это бывает у многих парней его возраста. И рост у него замечательный — не низкий, но и не выше меня. Тело такое приятное… Мягкое, нежное.       Он полностью завладел моим вниманием с того момента, как несмело шагнул в кабинет. Как сейчас помню эти испуганные глаза и трясущиеся руки. Как потом выяснилось, вдобавок ко всему, он в первый раз пришёл к врачу без родителей, так что нервничал втройне.       Я тогда сумел быстро прийти в себя, строго запретив мозгу все неприличные мысли, и занялся работой, стараясь быть с пациентом максимально ласковым и аккуратным, чтобы убрать его тревогу. Однако осмотр и изучение его медкарты принесли плохие новости: у юноши жутко запущенная ангина. Посреди лета это явление странное, конечно, но вполне допустимое. И, дабы не возникло никаких опасных осложнений, лечить мальчика нужно начинать прямо здесь и сейчас.       Я был не удивлён, когда мой порыв заняться лечением сию же секунду, не был поддержан.       «Да-да, хорошо, спасибо, обязательно схожу в аптеку, всё куплю и буду лечиться, спасибо, до свидания!» — сколько раз я уже это слышал… А потом на скорой приезжают. Спрашиваешь: «Рекомендации выполняли, назначенные лекарства принимали?» А тебе в ответ: «Ну, вот если честно, как-то не успел ещё, времени не было, так получилось…» Или если уколы назначаешь, то их обязательно оказывается некому колоть, а к медсестре сходить — опять некогда.       В общем, сыт я такими пациентами по горло. Да и тут такой парнишка, что пустить всё на самотёк я просто не мог позволить. Каюсь, возможно мне просто не хотелось отпускать того, кто мне так сильно понравился… Но разве для него в такой ситуации это плохо?       Объяснил я ему всё подробно, а он всё равно ни в какую. А как только я упомянул, что его лечение включает в себя ежедневные уколы антибиотика, так он ещё яростнее начал меня убеждать, что сейчас же побежит прямиком домой и будет лечиться. — Нет уж, юноша. Мне совершенно в это не верится, — прервал я его обещания, — Так что к лечению мы приступим сегодня же, и следить за тобой я буду лично.       Пришлось включить режим строгого доктора и попросту поставить мальчишку перед фактом. Увы, ласка и доброта работают не всегда и не со всеми. — Посиди здесь. Я схожу за лекарствами буквально в соседний кабинет. Насчёт денег не переживай, об этом я позабочусь. — Да не нужно! Я сам всё куплю и сделаю! — Это не обсуждается. А если когда я приду, тебя здесь не будет, то мне придётся навестить тебя вечером после работы. — Да зачем вам это? — он даже не спросил, а просто отчаянно простонал, понимая, что его оставили без выбора. — Затем, — я не стал, конечно, озвучивать главную причину, ведь это просто смешно, да и неприлично, — что мне надоели такие безответственные балбесы, которые не лечатся, а потом их скорая привозит в тяжелейшем состоянии. — Да я буду лечиться! Честно-честно! — Будешь, — кивнул я, уже немного смягчая голос, — причём прямо сейчас.       Выходя за дверь я ожидал увидеть очередь длиной до самой лестницы. Но никого не было. Небывалая удача!       Пока я ходил за лекарствами и шприцами, то всё думал: сбежит мальчик или останется? Конечно, я уже догадался, что в его случае нежелание принимать лекарства и получать укол вызвано не отсутствием времени на это и не скептическим отношением к медицине, а банальным страхом.       Если он не убежал, то сейчас, наверное, нервно елозит на стуле в предвкушении неприятной процедуры и покусывает губы. Его острые коленки подрагивают, а ноги совсем не держат (это тоже может быть одной из причин, почему он просто вынужден остаться). Возможно он уже обнаружил кушетку и теперь прожигает её взглядом, понимая, что через несколько минут будет лежать на ней со спущенными джинсами в ожидании укола. А сейчас он почти в таком же напряжении ожидает шагов за дверью, и каждый раз вздрагивает, но потом радуется миновавшей опасности.       По возвращении я понял, что абсолютно все мои догадки были верны. Юноша, белее мела, сидел на стульчике, где я его и оставил, и гипнотизировал кушетку, а как только я вошёл — вздрогнул и теперь жалобно смотрел на меня. — Не струсил? — улыбнулся я, не скрывая своей радости, — Вот и молодец. Иди сюда.       Я сложил всё, что принёс, на специальный столик, затем подошёл к коричневого цвета кожаной кушетке и постелил на неё тоненькую голубую клеёнку. — Укольчик внутримышечный, поэтому тебе нужно немного приспустить джинсы и лечь.       Мальчик не торопился, и я похлопал его по спине, подталкивая: — Давай, не волнуйся. — Можно я уйду, пожалуйста? Отпустите… — он на грани плача стоял и обнимал себя руками. Бедный. — Нет, золотце, — я не выдержал и обнял его, стараясь сохранять твёрдый спокойный голос, — Пока не сделаем — уйти нельзя. Ложись.       Я подвёл его к кушетке и отошёл, чтобы вымыть руки и подготовить всё для процедуры, но краем глаза всё равно послеживал.       Вот он нерешительно трясущимися руками пытается разобраться с ремнём. Да, когда он сегодня утром собирался в больницу, то ещё не знал, что его ждёт. Надеюсь, что завтра парень будет осмотрительнее и наденет что-нибудь, что можно легко и быстро снять. Наконец, с ремнём покончено, с ширинкой тоже, и джинсы легко соскальзывают, падая на пол и звякая пряжкой. Парень этого видимо не ожидал и вздрагивает, но затем, смиряясь с ситуацией, ложится на клеёнку. С трусами медлит, но вскоре и они оказываются приспущены до середины ягодиц дрожащими руками.       Не могу удержаться от похвалы: — Вот умница.       Хотя и знаю, что ему от этого не легче. Он сейчас лежит ни жив, ни мёртв, голову уложил на руки и поглядывает в мою сторону. Со страхом в груди ждёт, когда я закончу и подойду к нему.       А я и впрямь скоро заканчиваю, подхожу, и вижу: светлая кожа покрыта мурашками, а мышцы напряжены. В такой ситуации это не удивительно, ведь тут даже воздух пропитан запахом, от которого мальчику явно не по себе. Он отворачивается, утыкается лицом в руки, уже ожидая, как сейчас я мазну его холодной мокрой ваткой по попе. — Кирюш, — впервые называю по имени, причём довольно фамильярно, и он немного приподнимает голову, — Расслабь попу, не напрягай. Иначе из-за этого будет больно. — Я не могу, — не знаю, показалось мне или нет, но подросток, кажется, всхлипнул. Я решил не заострять на этом внимание. — Можешь. Попробуй вместо того, чтобы напрягать здесь, сжать руки в кулак или зубы стиснуть, и концентрируйся на этом.       Напряжение действительно немного спало. Могло бы быть и лучше, конечно, но пока этого достаточно, ведь даже такая малость далась мальчику с трудом. Все остальные манипуляции я провёл молча, чтобы лишний раз не нервировать его. Хотя может стоило наоборот поговорить и таким образом отвлечь? Не знаю, к разным людям разный подход нужен. Ещё разберёмся.       Он тоже старательно молчал и терпел. Где-то до середины шприца. Потом не выдержал и тихонько застонал, и ногой начал дрыгать. Я не стал игнорировать. Помочь, конечно, тоже ничем весомым не мог, но хотелось выразить какое-то сочувствие, чтобы мальчик знал, что я причиняю боль не намеренно: — Тише, золотце, я понимаю, но осталось совсем чуть-чуть, — я старался вводить лекарство медленно, чтобы было не так больно, но с другой стороны мне казалось, что я просто растягиваю мучение, и в следующий раз лучше будет делать это чуть быстрее. Увы, у меня не было достаточной сноровки, как у опытных медсестёр, а мой напарник — медбрат сейчас в отпуске, и его некому заменить… — Всё, Кирюш, умница, — я вынул иглу и прижал ватку к месту прокола, — Подержи минутку, потом можешь вставать, — я взял его за запястье и аккуратно поместил пальцами на ватку. Он был совсем обессилевший, такой податливый. И периодически шмыгал носом, хотя насморка у него не было, когда пришёл.       Я прибрался, выкинул перчатки, помыл руки и присел обратно. Парень лежал точно в той же позе, словно боялся даже шелохнуться. — Можешь уже вставать, — сказал я.       Юноша тихо угукнул, неловко натянул обратно трусы, затем поднялся и спешно надел джинсы. Руки тряслись пуще прежнего, поэтому с ремнём он опять справился кое-как. — Ты в порядке? — я не удержался от вопроса, потому что он выглядел ну очень подавленно.       Парень просто кивнул. А я понял, что кивок вместо слов был потому, что говорить он не мог из-за напряжения. Такое бывает, когда чувствуешь, что скажешь одно слово — и разрыдаешься из-за убитой в хлам нервной системы. — Иди сюда, — я встал, подошёл и обнял одной рукой за талию, а второй прижав к себе за спину. Это меньшее, что я мог сделать, — Я понимаю, что ты чувствуешь. Но всё хорошо, всё закончилось. Ты молодец.       Юноша стоял в замешательстве. На душе ему сразу стало заметно легче, но, судя по всему, было вообще непонятно, почему к нему вдруг так относятся, и он спросил: — Спасибо, но зачем? — За что спасибо и что зачем? — Ну, за заботу. Но зачем успокаивать меня? Вы же уже типа всё, что нужно, сделали? — Затем, чтобы тебе стало лучше, — я погладил его пару раз по спине, — Я прекрасно знаю, каково это, когда страшно и одиноко, поэтому хочу помочь. — Спасибо, — ещё раз поблагодарил парень, всё ещё не в силах сопоставить строгость и ласку врача. — Спасибо через неделю скажешь, когда поправишься. А пока давай я тебе расскажу всё по поводу остального лечения.       И я принялся подробно перечислять всё, что ему нужно будет делать и принимать дома самостоятельно. Он внимательно слушал, так что я даже поверил в то, что он действительно будет всё выполнять. Хотя с такой ангиной как у него было бы странно не предпринимать совсем ничего. Горло же должно ужасно болеть! — Так, ну я тебе в общем ещё на всякий случай тут расписал, что когда и как принимать. Будет непонятно — завтра спросишь, — я передал ему пакет с лекарствами и листочек с объяснениями, — Кирюш, завтра обязательно ко мне приходишь. Иначе я приду сам. Антибиотики бросать нельзя, — с нажимом повторил я, хоть и всё равно понимал, что есть риск, что мальчик захочет обойтись без болючих уколов и не явится.       Парень вздохнул. По нему трудно было сказать, что он там решил у себя в голове. Или, может, не решил ещё. — Хорошо, спасибо большое. До завтра. — До завтра, Кирюш.