Шинсо Хитоши и трудное искусство дружбы

      Одним прекрасным осенним днём Шинсо Хитоши обнаруживает в парке труп. Да-да, прямо в куче золотистых листьев. Труп довольно быстро очухивается и жаждет с ним подружиться. В тот момент Хитоши думает, что лучше бы он возжаждал его мозгов.       Но обо всём по порядку.       ***       Интересный факт о бойкоте — его придумали не так уж давно. Всего-то позапрошлый век, такая ерунда в рамках истории человечества! Интересный факт о бойкоте номер два — его назвали в честь британского мужика, которому не повезло с фамилией, а ещё не повезло вызвать недовольство окружающих. Причину Шинсо постоянно забывает — она какая-то нудная и британская. Да и вообще, какая разница? Будто людям так уж много нужно, чтобы сделать ближнему своему гадость.       Ах да, интересный факт номер три — Шинсо бойкотируют прямо сейчас. Поэтому он и гуглит на перемене всякие интересные факты, вместо того, чтобы трепаться с друзьями.       Друзья. Хах.       Так вот, о бойкоте. Шинсо находит в интернете, что бойкотировать Чарльза Бойкотта причины всё-таки были. Так что его не очень-то жалко. Себя Шинсо тоже жалеть не хочется. Ему скорее смешно.       Уже осень. Второй год средней школы перевалил за середину, а они всё как дети. Шушукаются у него за спиной, а стоит подойти поближе — резко замолкают. Некоторые дёргаются, даже когда он просто смотрит. Некоторые сами пялятся, но резко отворачиваются, когда он замечает.       Интересно, на сколько их в этот раз хватит?       В мае это длилось буквально пару дней — а потом растяпа Амамия с задней парты забыла учебник и попросила Шинсо поделиться. А он и правда поделился, и ничего ей не сделал, представляете? В июне дело что-то затянулось, даже классный руководитель заметил, и провёл профилактическую беседу. Стыдно было всем, даже Шинсо, потому что настолько глупых слов про единство и дружбу они с первого класса началки не слышали. Ясно, что это не сработало, и бойкот плавно переполз на июль, пока госпожа староста не поинтересовалась, как Шинсо решил провести летние каникулы.       Они, кстати, вышли замечательные. Ни-ка-ких одноклассников, ни-ко-го. Только Шинсо, его мечты поступить в Юэй и домашняя кошка Ворсинка. Родители, правда, волновались за его социальные навыки, но совсем немного.       Шинсо кажется, что это они зря. В школу, вообще-то, в первую очередь ходят для учёбы, а не для общения. Да и что полезного может принести общение с людьми, которые периодически устраивают однокласснику бойкот? И тот нормально выдержать не могут. Стоит хоть кому-то переступить ими же нарисованную невидимую черту, все резко осознают, что Шинсо не чудовище. И жизнь продолжается своим чередом, пока случай не напоминает о его причуде.       Незуя Юта нехорошо щурится на Шинсо с первой парты. Шинсо отвечает тяжёлым взглядом. Так они и играют в гляделки до звонка. Ю… Незуя первым отворачивается, и утыкается в свой учебник английского. Хитоши от этого не легче.       Тупанул он, тупанул. Правильно говорят: не делай добра — не получишь зла.       Случилось всё на уроке физкультуры — потому что ничего хорошего не происходит на уроке физкультуры, особенно, когда в ход идут мячи. В шестом классе началки одни паршивцы составили список. Шинсо мысленно называет его Допустимые Способы Коммуникации, хотя те типы, ясное дело, таких слов не знали. Список содержал идеи, как выразить свои чувства к Шинсо и не попасть под его причуду. Можно, например, писать ему гадости на парте. Или даже прямо на доске. Ещё от полноты чувств его можно толкать, пихать, или там мячиком по башке засветить.       В этой школе ничего такого не происходило пока. То ли люди поприличнее, то ли образумились все к средним классам. Но к мячам у Шинсо осталась старая неприязнь.       И у Незуи тоже. Потому что он носит очки. А очкарики по какому-то непонятному закону физики мячи к себе просто притягивают.       Они отползли вдвоём подальше от остальных и тренировали передачи. Молча. С Шинсо всегда старались без необходимости не разговаривать, бойкот отличался только подчёркнутой демонстративностью. Но в тот раз… Физкультура была на улице и ветерок дул неприятный. Ничего удивительного, что Шинсо чихнул. Удивительно, что Незуя буркнул:       — Будь здоров.       — Спасибо, — осторожно ответил Шинсо. А потом тупанул. Да, они с Незуей учились вместе до четвёртого класса, и был он тогда вовсе не Незуя, а просто Ю, или даже Юччин. Да, Шинсо испытывал лёгкую ностальгию по тем временам, когда его называли Тоши, и не считали по умолчанию говнюком, потому что все они были мелкими говнюками. Но ему вовсе не следовало принимать простую вежливость за приглашение к разговору.       — Скорее бы урок кончился, да? — выдавил он, прямо чувствуя, как скрипят его заржавевшие социальные навыки.       — Ага. Нахрен физкультуру, — фыркнул Незуя. И это было ну настолько из тех, прошедших времен, что Шинсо рассмеялся.       Когда он последний раз смеялся в школе? Не то чтобы она для этого предназначена, но всё же.       — Помнишь, как мы все над Шомой смеялись в началке? — почему-то Незуя… Нет, Ю, всё ещё продолжал разговор. — Ну, он же всё время на физре лажал. Я его недавно видел, он-то раскачался, а вот мы теперь…       — Лузеры, — довольно закончил Шинсо, и они рассмеялись вместе.       Они. Рассмеялись. Вместе.       Нет, надо всё-таки иногда общаться с людьми. А то изголодаешься, и будешь любые мелочи за благословение небес принимать. Шинсо в тот момент был готов Юте простить и то, что он рассвистел классу некоторые подробности о его причуде и биографии, и все те разы, когда он в началке говорил, что Шинсо должен играть за злодеев, и вообще всё. Простить, и снова стать… Друзьями?       А потом Шинсо буквально затылком почувствовал, что в них летит мяч. И не просто в них, а прямо в дорогущие очки Юты, которые ему сделали только на прошлой неделе.        — ЛОЖИСЬ! — не своим голосом заорал Шинсо. И Юта плюхнулся прямо в грязь. А мяч пролетел мимо.       Шинсо даже не был уверен, что использовал причуду. Зато в этом был уверен Незуя. И ещё он был уверен в том, что это всё - коварный план Шинсо, направленный против его чести и достоинства. Так примерно классу и рассказал.       И вот теперь имеем то, что имеем.       Шинсо припоминает, что кроме Ю и Юччина Незую ещё частенько называли Крысой. Кажется, всё пошло после того легендарного случая, когда он настоял на том, что Шинсо должен быть Великим Промывателем Мозгов со своей армией зомби. На роль армии зомби взяли младших сестрёнку и братишку Ямы-чана. Но к концу игры все были похожи скорее на армию грязевых големов. Родители запретили им в такое играть, а Яме-чану вообще приближаться к Шинсо больше не разрешали. На всякий случай. Незуе тоже влетело, хотя он отчаянно клялся, что просто рядом прогуливался, и вообще это всё причуда Шинсо. Отмазки не сработали ни на родителях, ни на Яме-чане, который первый звонко припечатал: "Ну ты и крыса!".       Вот тогда уже надо было всё понять. Чтобы потом зря не ностальгировать. Незуе ведь ещё хватило наглости написать Шинсо — Допустимые Способы Коммуникации — сообщение в духе «ну мне немного жаль, что всё опять свелось к бойкоту, но ты, если честно, сам виноват, Хитоши-кун, потому что хотел надо мной посмеяться». Шинсо его блокнул с огромным удовольствием. И получил потом записку — что-то о том, что он должен был принять эти паршивые извинения.       Ага, а пососать не завернуть, как они все говорили с подачи Ямы-чана?       Нет, ну до чего же Незуя крыса прилипучая. Недаром его в этом году взяли в дисциплинарный комитет. Хотя, для поборника дисциплины он слишком часто вертится на уроках. Маюми-сенсей (её так только за глаза зовут, потому что она очень молодая и считается хорошенькой) для кого тут распинается, спрашивается?       Шинсо, на самом деле, и самому нужно сосредоточиться. Тем более, что Маюми-сенсей сейчас поднимает всех по очереди и даёт читать текст. Скоро и до Шинсо дойдёт.       Он пробегается по строчкам глазами, чтобы совсем уж не налажать с произношением, но почему-то его не спрашивают.        — Следующая — Амамия-сан, — говорит Маюми-сенсей.       Ну ошиблась, с кем не бывает, верно? Просто забыла про него, да? Но почему-то у Шинсо назревает нехорошее предчувствие, которое только подкрепляют ехидный вгляд Незуи и нервный — Маюми-сенсей.       Шинсо очень хочется своё предчувствие развеять. Поэтому, когда Маюми-сенсей пишет на доске предложение и просит перевести, он поднимает руку первым. Взгляд у Маюми-сенсей уже не просто нервный, а затравленный.        — К-кто-нибудь хочет ответить? — дрожащим голосом спрашивает она, будто не видя Шинсо, который так и держит руку поднятой и чувствует себя идиотом. Класс начинает что-то соображает. Амамия сзади фыркает (что немного обидно). Яма-чан гыгыкает на пол-класса. Это другой Яма-чан, тот был Маяма, а этот — Ямада. И у него нет брата с сестрой, и мозгов тоже нет.       А Незуя лыбится во все пока не пересчитанные Шинсо зубы, откровенно наслаждаясь ситуацией. Он медленно поднимает руку, и Маюми-сенсей тут же с облегчением спрашивает его.       С переводом Незуя лажает, но Шинсо лучше как-то не становится.       Когда дают следующее предложение, он вновь поднимает руку. Спрашивают другого, конечно же — умницу-старосту. Хихикают, кажется, уже все задние парты.       Шинсо прячется за учебником и медленно впадает в отчаяние.       Ага, в школу ходят ради учёбы, а не ради общения, утешай себя. Но теперь и учёба под угрозой. Смысл тогда вообще в школе? Учебники он и дома может читать. И приходить только на тесты. То-то Незуя обрадуется. И ещё всякие там. Возможно, обрадуются все.       Ну за что, за что ему всё это? Карма что ли?       Был в младшей школе ещё один легендарный случай. Настолько легендарный, что Шинсо после него пришлось переводиться, потому что мама переругалась с половиной учителей и лично с директрисой. Мама была на его стороне, и совершенно зря. Тут даже на Незую было нечего сваливать. Шинсо просто в ту пору не очень уважал последние уроки. Так что, когда Каваки-сенсей вызвала его к доске, он, вместо того, чтобы решать примеры, спросил: «А вы же отпустите нас домой пораньше?». Отпустила, конечно, потому что свою просьбу Шинсо подкрепил причудой.       Ну какой же он был дурак. И умнее что-то не стал с годами.       Он с тщетной надеждой вскидывает руку и обращается напрямую к учительнице:        — Сенсей, а можно мне выйти?       Она вздрагивает, старательно отводит взгляд и продолжает объяснения:        — В-в этом случае мы не используем прошедшее простое время, п-потому что…       Ямада, кажется, от смеха сползает под парту.       Отчаяние — глубже некуда. Остаётся только злость.       Шинсо с грохотом вскакивает, сжимая кулаки. Староста ахает. Маюми-сенсей замирает у доски, будто кролик перед змеёй. Может, и не зря она боится. Шинсо много чего мог бы ей сейчас сказать — она же всё равно не ответит. Не заговорит с ним.       И почему, интересно, он от взрослых такого предательства не ожидал?       Нет, ничего ей Шинсо не скажет. Мало ли, что из него в таком состоянии вырвется. Слёзы, например.        — Психану-ул, — довольно тянет Ямада, — Слы-ышь, ты…       Икеда с соседней парты зажимает ему рот руками.       — Ну какие вы все, — сглатывает Шинсо, — Какие же вы все тупые.       Потом он, как уж получается, запихивает свои учебники в портфель, и выходит из класса.       Никто его не окликает. Не останавливает.       Ну, у них же бойкот, в конце-концов.       ***       «Хитоши, у тебя сейчас такой возраст», — любит повторять папа. И дальше говорит что-то про то, что подростки часто поступают безрассудно, и вообще делают плохое, а хорошего не делают, но вот Хитоши он считает разумным молодым человеком.       Если Шинсо сегодня доберётся до дома, он попросит папу пересчитать.       Если — потому что очень примерно представляет, где сейчас находится.       Как и полагается безрассудному подростку, он вышел из школы, кажется, использовав причуду на дежурном учителе, сел на незнакомую электричку и приехал куда-то. В этом где-то есть парк, в парке есть потёртые лавочки и облетевшие деревья. А у Шинсо теперь нет денег на проезд, да и направление этого самого проезда не очень понятно. Звонить родителям не хочется, потому что у Хитоши такой возраст, когда дурацкой гордости полно, а мозгов не хватает. И спрашивать дорогу у незнакомцев не хочется тоже, потому что он на сегодня с людьми уже наобщался. На месяц хватит.       Так что он бродит по парку, пинает пожелтевшие листья (мммм, запах гниения) и размышляет. Например о том, что виновата в странном поведении Маюми-сенсей вовсе не карма, а одна вполне конкретная крыса, которая опять сливает информацию. А ещё о том, что Ямада был прав — Шинсо психанул. Чего так расстраиваться из-за одной училки-идиотки? Нужно было нормально досидеть урок и обратиться к другим взрослым. К классному, раз уж он за мир-дружбу. К биологу — он какой-то гипер-адекватный. К директору, если совсем обнаглеть. Родителям позвонить, в конце-то концов.       Правда, при мысли о родителях, маленькую и дурацкую Маюми-сенсей становится как-то жалко. У папы только один способ давить на людей — отксеривать страницы из энциклопедии по психологии и совать их им под нос. Так он обычно пытается рассказать своему начальнику о вреде переработок. Может, у него в энциклопедии и про вред бойкота есть.       А мама вообще любит решать проблемы жёстко и радикально — вспомнить только начальную школу. И подруг своих зовёт на помощь, а они у неё ужасающие. Половина — юристки, половина — судмедэкспертки. Мама, кажется, пошла на психолога только за тем, чтобы с полным правом говорить папе: «Нет, милый, у биполярного расстройства совсем другие симптомы» и критиковать все интересные факты, которые он раскапывает в интернете.       В общем, если за дело возьмётся мама, то дело может кончиться трупом. Который даже не найдут.       И тут Шинсо натыкается взглядом на ногу, торчащую из кучи листьев. Нога в красном ботинке. Проверять, прилагается ли к ноге остальное тело, Шинсо не очень хочется, потому что его первая мысль: «А вот и труп».       Но, как гордый сын своей матери, если уж он нашёл труп, прогуливаясь в парке, он обязан хотя бы потыкать его палочкой. Как гордый сын своего отца, грязные палки с земли он не подбирает, и, чуток посомневавшись, легонько пинает труп ногой.       Тот резко садится, и оказывается таким же дурацким лохматым подростком. Ладно, ещё более дурацким подростком, потому что он ещё и тощий, и веснушчатый, и в его зелёных кучерявых волосах запутались листья. Глаза у него тоже зелёные, и такие огромные, что Шинсо мгновенно уверяется — откуда бы ни вылез этот тип, его там не кормят. Хотя, он походу в этом парке и живёт, а за еду дерётся — вон, в ссадинах весь и губа разбита.       Напоминает печальную судьбу Ворсинки, которую они с папой по классике нашли в картонной коробке. И папа тогда выиграл в камень-ножницы-бумагу возможность выбрать кошке имя, что Шинсо до сих пор не может ему простить.       Этот пацан вызывает у Шинсо примерно те же чувства, что и потерянные кошки. Он даже о своих проблемах забывает, потому что спасать надо кое-кого другого. «Это всё твои геройские инстинкты» — сказал бы папа. С тех пор, как Шинсо сообщил родителям, что метит в про-герои, папа вечно видит героизм там, где надо и не надо.       Но да, социальные навыки всё ещё сосут.        — Ты чего тут разлёгся? Напугал, — фыркает Шинсо, возможно, несколько высокомерно. Ну что поделать, последнее нормальное взаимодействие со сверстником у него случилось больше месяца назад — когда на семейном отдыхе он рубился с каким-то пацаном в приставку полночи и оба они ругали дурацких предков, затащивших их в этот дурацкий пансионат. А с тех пор — только школа, великая и беспощадная.        — Извини, — улыбается восставший не-труп, и пытается отряхнуться. Форма у него тоже дурацкая — в средней школе Шинсо и то получше будет. Блин, он в ней совсем ребёнком смотрится. А в большущих глазах написано: «Я перепишу на вас квартиру за две конфетки, только ногами не бейте». Это чудо-чучело доверчиво протягивает Шинсо руку, и он, конечно, помогает ему подняться. Он же не зверь какой.        — Что случилось-то? — хмуро спрашивает Шинсо, хотя уже догадывается, что. Есть у него кое-какие знания о жизни, которые подсказывают, что губу мальчишке не парковые кошки разбили. И почему у него кончики волос... обожжены? Попахивает палёным, причем в буквальном смысле.        — Д-да я так, отдыхаю, — нервно отмахивается пацан, откапывая из кучи листьев свой жёлтый рюкзак. — Физкультуру прогуливаю.        — Нахрен физкультуру, — кивает Шинсо, смотрит на часы и вдруг понимает, что свалил из школы посреди учебного дня и тоже прогулял уроки. Штуки три. Ой.        — Ага, — радостно кивает мальчишка, но вдруг серьёзнеет и вздыхает: — Хотя, надо же тренироваться, а то как я в Юэй поступлю?       Сердце у Шинсо замирает. В Юэй обычно пытаются поступить люди с классными причудами. Общепринято классными. Те, кто может себе позволить смотреть на Шинсо свысока. С другой стороны, этот пацан не смог бы посмотреть свысока даже на божью коровку.       С третьей стороны, какое вообще Шинсо дело до пацана, только что встреченного в парке?        — С другой стороны, — эхом откликается мальчишка, — мне на физкультуре всё равно нормально не позаниматься. Ребята… Ну…        — Ага, — кивает Шинсо, потому что понимает и так. Не у него одного тут, походу, есть боязнь мячей и способность чувствовать их затылком.       — И… И даже сенсей говорит, что мне нет смысла ходить, — тонкий голос срывается обиженно. — Он в основном уделяет внимание тем, кто и так сильный, или тем, у кого причуды крутые. А я - просто слабак беспричудный.       Ой.       Вот так в глазах у парнишки и написано — огромное «Ой». Не каждый день по паркам из среднешкольной солидарности разглашаешь такую личную информацию.       Наверное, из солидарности, Шинсо должен сказать про свою причуду. Но… Есть парочка но. Люди, даже те, кто обладает причудами, не чувствуют себя в безопасности рядом с Шинсо. А этот пацан, наверное, так себя вообще никогда не чувствует. Шинсо бы на его месте убежал с громкими воплями.       Так что он, совершенно не подумав, отвечает:        — Я тоже.        — Ой, — только и отвечает мальчишка. А в глазах у него расцветает бесконечное тёплое счастье.       Шинсо чувствует себя по крайней мере убийцей. Он нервно облизывает губы, и решает сказать хоть пару слов правды:        — Меня зовут Шинсо Хитоши.        — Мидория Изуку! — радостно выпаливает мальчишка в ответ.       ***       Они устраиваются на одной из подозрительных парковых скамеек. С дерева над ними тихо облетают листья. Небо, которое Шинсо видит в просвет между ветками, какого-то офигительного голубого цвета. Погода прекрасная, а вот день выдался дерьмовый. Ладно, он постепенно переползает на отметку «чёртовски странный».       — Нет, а что всё-таки случилось? — спрашивает Шинсо неловко, просто чтобы перебить бесконечное бормотание Мидории о том, как круто встретить другого беспричудного, и как странно, что он до сих пор не встречал других беспричудных и что-то там ещё. — Эм… Мидория-сан? Мидория-кун?        — Можно Изуку-кун! — солнечно улыбается Мидория.       Ясно. «Если вы беспричудный, я перепишу на вас квартиру просто так, и разрешу побить себя ногами». В Шинсо просыпается память предков-самураев, и эта память велит ему немедленно сделать сэппуку.        — Изуку-кун… Так почему ты прогуливаешь уроки в парке? — говорит он со всей доступной японской вежливостью.        — Ну-у, — вздыхает Изуку. — Мне не стоило спрашивать Каччана, куда делась моя физкультурная форма.       Извините, а кто такой Каччан? Хотя, можете не пояснять, из контекста понятно, что это какая-то местная крыса.        — Начни сначала, — предлагает Шинсо стопроцентно маминым голосом.       Изуку с удовольствием начинает сначала. Изуку вообще любит поговорить.        — Вообще, я всё равно не смог бы пойти на физкультуру сегодня, форма же пропала. И я подумал, что, наверно, её спрятали, эм, друзья Каччана, потому что они обычно такое делают. Но спрашивать у них было неудобно, потому что я им совсем не нравлюсь, и я пошёл спросил у Каччана, потому что мы, ну, друзья. Но в итоге…        — Тебе напинали, — заканчивает Шинсо.       У японских кандзи и так не по одному чтению. Но интонации Мидории Изуку добавляют ещё парочку. Эм, друзья? Больше похоже на «друзья» в жирных таких кавычках, а ещё больше — на кучку прихлебателей местной крысы. Ну, друзья? Звучит как «нифига-ни-капли-не-друзья», но с примесью ностальгии. Нахрен такие нужны, короче.        — Каччану не нужно никого пинать, — Изуку улыбается, пытаясь свести всё к шутке, но выходит как-то невесело. — У него причуда — взрывы.        — Вот ублюдок, — вырывается у Шинсо, потому что теперь он понимает, кто подпалил Изуку волосы.       Но у того реакция… Странная.        — Нет-нет-нет, — резко мотает головой Изуку, — Каччан то-тут причём? Он же правда ничего не делал, а я к нему полез. Он за действия своих друзей не отвечает.       По мнению Шинсо, если этот ваш Каччан не причём, пусть доказывает это сам. Желательно, в суде. Шинсо бы ему даже адвоката порекомендовал. За много-много денег. Сразу после того, как прописал бы в нос.        — И вообще, зря я всё это затеял, — тем временем грустно вздыхает Изуку. — Мог бы просто потерпеть. Они обычно возвращают, то, что спрятали — не сразу, конечно, через пару дней, и-и порвать могут, или там написать что-нибудь на футболке. Н-ну, я же люблю футболки с надписями, правда, не с такими…        — И ничего не зря, — перебивает Шинсо этот поток мыслей — потому что если Мидория скажет ещё хотя бы слово, хотя бы ещё раз улыбнётся этой кривой улыбкой, Великий Промыватель Мозгов таки явится этому миру. И в армию зомби возьмёт исключительно учеников из средней школы Изуку. — Не надо такое терпеть. А то на шею сядут, и ножки свесят.        — Да-а-а? — тянет Мидория с интонацией человека, которому посоветовали просто не быть бедным. Ясненько, значит, уже сели и свесили. Ну какие же… Какие же…       Внутри у Шинсо натурально клокочет ярость. Безрассудный подросток, которому не дали вмазать какому-нибудь Каччану, окончательно перебарывает разумного молодого человека.        — Мы должны бороться против такого дерьма, — выпаливает он. — Вот у меня в классе тоже есть такой гад, Незуя, крыса эта, вечно всё разнюхивающая…       Мидория оказывается лучшим слушателем, чем Шинсо. Он не перебивает его ни разу, только выдаёт «Оу» в особо напряжённых моментах, и ещё на середине рассказа зачем-то берёт его за руку. Это странным образом успокаивает, хоть у Изуку и нет такой причуды, как у мамы Хитоши, и вообще никакой причуды нет.        — В общем, они сами виноваты, а я ни о чём не жалею, — заканчивает Шинсо. — Разве что о том, что Незуя так и не получил по башке, но это ещё успеется.       Изуку серьёзно кивает, хотя вроде ещё недавно был против насилия. Ага, а Шинсо ещё недавно думал, что сам мог бы потерпеть, вместо того, чтобы психовать и уезжать… Куда, кстати?        — Поэтому я и оказался здесь. Кстати, где мы? — наконец спрашивает Шинсо, неловко отбирая у Мидории собственную руку.        — А. Это Мусутафу, — смеётся Изуку.       Глаза Шинсо лезут на лоб.       Верх подростковой безрассудности — рассердиться и уехать, нахрен, в другой город.       Папа бы сказал: «Это всё твоё обострённое чувство справедливости». Будто это что-то героическое, если речь идёт о тебе самом. Хотя, разве он только что не рассказывал Изуку о событиях сегодняшнего дня как о чём-то героическом?       Ну, теперь ему за это стыдно. Настолько стыдно, что, пожалуй, пора отсюда сваливать. Очень жаль, что он ничем не может помочь Изуку. Очень жаль, что он не знает даже, как этот Каччан выглядит. И его домашнего адреса. И номера родителей. Но, всё-таки, пора и честь знать.        — Наверное, — Шинсо запускает руку в волосы и с удивлением обнаруживает там листик, — мне нужно отсюда выбираться. Родителям, что ли, позвонить… А они на работе…       Глаза Изуку загораются, будто Шинсо что-то хорошее сказал.        — Хи… Шинсо-кун, — осторожно предлагает он, — а ты не хочешь зайти ко мне?        — Д-да не стоит беспокоиться, — бормочет Шинсо в ответ, пытаясь понять, почему он ещё не дорос до Хитоши-куна.        — Не-нет-нет, ты никого не побеспокоишь! — Изуку вцепляется в него уже обеими руками, — На самом деле, ты окажешь мне услугу, потому что…       В начале аллеи слышится совершенно идиотский смех, больше похожий на гоготание. Шинсо оборачивается на звук, и замечает там каких-то типов в форме, как у Изуку.        — По дороге объясню, — бросает Изуку, моментально подрываясь с места. Он тянет Шинсо за собой. Вот так они и сваливают из парка.       По пути Изуку и правда выдаёт ещё кое-какие подробности своей нелёгкой жизни, неразборчиво тараторя, как он, видимо, делает всегда:        — Понимаешь, последнее время я говорю маме, что гуляю после школы с друзьями, ну, чтобы не волновать, но она, кажется, мне не верит, и вот я приведу тебя, и скажу, что мы друзья.       Тут Изуку окончательно сбивается, и заканчивает уже тише:       — Если ты, конечно, не против.        — Ни капельки, — заверяет его Шинсо и аж глаза прищуривает, чтобы не ослепнуть от ответной улыбки.       — Надо ещё ей как-то объяснить, где я губу разбил, — рассуждает Изуку. — Может, скажем, что ты въехал в меня на велосипеде?       Шинсо аж закашливается.        — У меня с собой нет велосипеда.        — А, ну да, — кивает Изуку, но только больше воодушевляется, — Тогда скажем, что ты спас меня от хулиганов! Мы так раньше с Каччаном всё время делали, если допоздна гуляли. Он с моей мамой разговаривал, а я с его родителями, потому что тётя Мицуки ему на слово не верила.       У Шинсо медленно но верно вырабатывается аллергия на слово «Каччан». Он уже мог бы составить список фактов об этом утырке, но не узнал бы, встретив на улице. Каким-то образом, это бесит ещё больше.        — В общем, — как-то невесело заканчивает Изуку, — так и поступают друзья.       Поздравляем, на слово «друзья» у Шинсо уж точно теперь аллергия. Мощная и долговременная.       К счастью, Мидория Инко-сан вообще ничего не спрашивает. Первым делом Мидория Инко-сан так крепко обнимает своего дурацкого сына, будто тот чудом вернулся живым из опасного путешествия. Вторым делом она почему-то обнимает Шинсо.       Он крепко офигевает, и никак не может выфигеть обратно. Вот вроде бы Мидория-сан — типичная пухленькая и нервная мама-домохозяйка, почти полная противоположность его мамы. Но материнской суперсилы им обоим не занимать. Шинсо обнаруживает себя на диване с во-от такой кружкой чая, а Инко-сан в это время звонит его родителям и объясняет ситуацию, сыпля благодарностями через пол-слова. Как до этого дошло, Шинсо не имеет ни малейшего понятия.       И конечно ему одалживают денег на проезд. И конечно его провожают на станцию. И конечно Изуку едет с ним… Погодите, что?        — Ладно, — вздыхает Шинсо, потому что не выкидывать же Изуку из электрички, да ещё и когда он так улыбается. — Зато деньги тебе сразу отдам.        — Ой, да не стоит беспокоиться, — довольно отвечает Мидория, почти приклеившись к окну.       Шинсо вздыхает ещё тяжелее:        — Надеюсь, у тебя нет аллергии на кошек?       Изуку медленно поворачивается к нему:        — У тебя есть кошка?       И остаток поездки Шинсо пересказывает ему полную биографию Ворсинки. Не то чтобы ему это не нравится. Тем более, что давно у него не было возможности. Не было людей, готовых это выслушивать.       И людей, готовых выручить его, у Шинсо давно не было. Для таких людей, кстати, какое-то специальное слово существует.       Интересно, какое?       ***       Шинсо открывает дверь своим ключом, и проходит в дом, ничего такого не ожидая. А стоило бы — потому что спереди на него прыгает Ворсинка, а сзади падает Мидория, запнувшись о порог. И пока Шинсо отвлечён таким подлым нападением, в коридоре появляются родители.        — А я думал, вы оба на работе, — выдыхает он вместо приветствия, потому что держать Изуку за шиворот и одновременно быть вежливым — та ещё задачка. У Ворсинки хоть когти есть.        — Ну как я мог там оставаться, когда у моего драгоценного сына неприятности? — папа мелодраматически закатывает глаза, но заканчивает уже бодро, — Так начальству и сказал!        — Не используй меня, как оправдание, чтобы свалить с работы, — бурчит Шинсо и переводит взгляд на маму.        — Я просто пораньше освободилась, — пожимает плечами та, и пытается о чём-то просигналить глазами. Наверное, это что-то типа «Хватит держать гостя на пороге». И никого тут уже не держат, между прочим, Изуку просто всё копается со шнурками своих впечатляющих ботинок.        — Мам, пап, это… — всё-таки неловко начинает Шинсо, но Изуку наконец разбирается с обувью и выскакивает вперёд:        — М-меня зовут Мидория Изуку! — он чересчур уж официально сгибается в поклоне, и поясняет, — Это с моей мамой вы разговаривали по телефону.        — Очень приятно, — ошеломлённо отвечает мама, пока папа из-за её спины показывает Шинсо большой палец с многозначительным лицом.        — Вы извините, что я без приглашения… И без подарка… И вообще без всего… — продолжает Изуку аттракцион неслыханной вежливости. Он не унимается, даже когда его усаживают на диван, и наливают отвратительного зелёного чая — в этом доме ещё есть кофе, слишком много кофе, но Изуку его не надо, пожалуй. Шинсо задумывается, а нет ли всё-таки у Изуку причуды — потому что мама в итоге поддаётся его влиянию и тоже пару раз извиняется за своего непутёвого сына. А она перед взрослыми-то извиняться не любит, не то что перед какими-то среднеклассниками.       С извинений Изуку плавно переходит на Великую Легенду о Благородном Спасении. Шинсо, честно говоря, и в первый-то раз её еле выдержал. А тут ещё родители сверлят его глазами, укоризненно вопрошая: «Ну как не стыдно заставлять врать этого милого мальчика, ну твои же косяки, Тоши-чан».       И что-то атмосфера становится совсем неловкой, когда Изуку очередной раз выбалтывает незнакомым людям важные подробности своей жизни. Ну, знаете, что он беспричудный.       Ворсинка, некультурное создание, выбирает именно этот момент, чтобы слезть с колен Изуку и величественно удалиться. Вид у него становится совсем одинокий и беззащитный.       К счастью, в этой семье вообще никого культурного нет.        — Ну ничего себе! — восхищается мама. — А я успокаиваю людей прикосновением.        — О-о-о, — Изуку моментально возвращается в свой позитивный режим. — Это очень крутая причуда!        — Спасибо, — смеётся мама, — А уж как она к моей работе подходит!        — Пожалуйста, не делай из него объект исследования, — бурчит Хитоши, потому что знает, что маму интересует вся эта тема с «насколько ваша причуда делает вас долбанутым». Ладно, мама говорит немного по-другому, это уж Шинсо так сформулировал.       Папе тоже хочется свою порцию всеобщего обожания, так что он сообщает в сторону, будто ни к кому не обращаясь:        — А я могу не спать.       Мидория озадаченно моргает:        — Совсем?        — Совсем, — кивает папа, и произносит с досадой, — Но лучше бы моё начальство об этом не знало!        — О-о-о-о, — выдыхает Изуку, и тут же пускается в долгие рассуждения о том, чем бы он занимался, если бы у него в сутках нарисовались дополнительные восемь часов. Папа убеждает, что это ему не надо.Мама посмеивается, глядя на них.       А Шинсо становится всё неуютней и неуютней. Не помогает даже Ворсинка, притулившаяся под боком. Может, он зря соврал Мидории? Ну, то есть не просто зря, а супер-зря? Может, если он так восхищается даже такими обычными, не пригодными для героизма причудами, он смог бы… Смог бы…        — А причуда Хитоши… — произносит кто-то из родителей, кажется, папа. Но, к счастью, не договаривает до конца.        — Я уже знаю, — с улыбкой перебивает Изуку.       Да нихрена ты не знаешь.        — Хитоши? Тоши-чан? — окликает его мама, и Шинсо понимает, что вдруг вскочил на ноги. И напугал всех, наверное.        — Я, э-э-э, вспомнил, что, — Ага, что наврал лживым враньём, — что мне нужно кое-что отдать Изуку-куну, пока не забыли.        — Хорошо, — Изуку тоже поднимается с места.        — Пошли ко мне в комнату, — с облегчением предлагает Шинсо, и они уходят. Родители провожают их странными взглядами, и Шинсо кажется, что они всё знают. Хотя, блин, они смотрят странно, потому что он ведёт себя странно, только и всего!       Комната у Шинсо объективно скучная. Это вам не комната Мидории, в которую они сегодня мельком заглянули. Там всё кричит о том, насколько Изуку любит героев (особенно Всемогущего). А Шинсо у себя, ну, спит. Занимается ещё.       Ладно, кое-что с Всемогущим у него тоже есть. Фигурка, ещё с младшешкольных времён, ребята подарили на день рождения. И подбадривающий постер — это уже, конечно, родители.       Изуку, разумеется, замечает обе штуковины, и расхваливает так, будто у него не собран весь мерч Всемогущего за последние десять лет. Шинсо только фыркает, отсчитывая деньги, которые должен отдать Мидории (прощайте, карманные), но на самом деле ему иррационально приятно.       Нет, всё-таки, всё-таки… Сказать ему, что ли?       И тут Изуку находит у него на столе кое-что ещё. Брошюру в помощь поступающим в Юэй. У Шинсо сердце уходит в пятки.       Ясное же дело, что ни один дурак без причуды не полезет поступать в геройскую академию.       — Ты мне не говорил, — Изуку разворачивается к нему, и впервые по его лицу сложно что-либо сказать.       Шинсо сглатывает, и готовится выпрашивать прощение. Или лучше сразу сэппуку?       Но погасшие было искорки в глазах Мидории разгораются только ярче.        — Ты, ты мне не говорил, что тоже собираешься в Юэй, Хитоши-кун!       Он берёт его за руки, как тогда, в парке, и от избытка чувств аж носом шмыгает, сдерживая слёзы радости.       В общем, Изуку — тот самый беспричудный дурак. И как только Шинсо (Хитоши-кун!) мог забыть?        — Давай… Давай постараемся вместе! — срывающимся голосом предлагает Изуку, и, кажется, всё-таки плачет.       Нет, ну вот и что с ним таким делать?       Шинсо, честно говоря, понятия не имеет. Его максимум — неловко погладить Изуку по спине, пока тот успокаивается, сидя на кровати. К счастью, через пару минут он уже снова улыбается до ушей, и весело трещит как ни в чём не бывало:        — У меня такая раньше тоже была, но я её зачитал до дырок, правда-правда, она по листочкам развалилась, смешно так, да?        — Хочешь — забирай, — предлагает Шинсо. — Я всё равно всё самое важное выписал.       Изуку, скорее всего, тоже важное выписал. Изуку, скорее всего, переписал всю брошюру и выучил наизусть. Но он принимает подарок — и держит бережно, словно сокровище.        — Хитоши-кун, — спрашивает Изуку, явно обмирая от собственной наглости. — А можно ещё твой номер телефона?       Шинсо уверен, что никогда ничего ему не напишет. Но перед мощью «Хитоши-куна» не может устоять.       ***       Посадив Изуку на электричку до дома, Шинсо наконец вздыхает с облегчением. Это был очень долгий и очень странный день.       А потом он разворачивается и натыкается на взгляд родителей. Это типичный семейный взгляд: «Мы на тебя не давим, но. Но».        — Ладно, — вздыхает Шинсо, — Я вам явно должен кое-что объяснить.        — Давай хоть до дома дойдём, — смеётся папа, приобнимая его за плечо. Мама привычно кладёт руку ему на лоб.        — Не надо, — ворчит Шинсо. — Я и так спокойнее некуда.       Удивительно, но это правда. Всё, что случилось утром, теперь кажется таким смешным. Рядом родители, и все вместе они разберутся в два счёта. И, благодаря помощи Изуку, он может объясниться с ними нормально, а не звонить как идиот из парка на краю нигде.       Только вот… Кто поможет самому Изуку? Смешному доверчивому Изуку, который напропалую врёт своей маленькой маме и о помощи просить не собирается?       Ворочаясь в постели перед сном, Шинсо понимает, что не сможет его бросить. Это всё геройские инстинкты, ага.       Но что написать, кроме как «Лол, я тебе соврал, что я беспричудный», он так и не придумывает.