Преданный

      Ночь была глухой. Воздух — густой, липкий. В квартале всегда стоял особенный запах — тонкий дым от вечерних очагов, соль с кухни стариков, мокрая земля после полива. Сегодня не было ничего. Ни запахов. Ни света. Ни звука.       Наруто возвращался поздно. Гулянка затянулась. Пара глупых выходок в центре, немного смеха, немного шума. На душе было пусто, но привычно. Он не думал ни о чём. Просто шёл домой. Тихо. На повороте он заметил, что огни патруля погашены. Под фонарями никто не стоял. Он остановился, прислушался. Глухо. Тихо.       Он свернул на улицу, ведущую вглубь квартала, и сразу понял — что-то не так. Тишина здесь была неестественной. Не той, что наступает глубокой ночью, когда затихают дети, замирают разговоры, и слышно только, как где-то капает вода. Эта тишина была глухой, тяжёлой, спрессованной. Как если бы весь воздух между домами сжался в ком, застрял где-то в горле умирающего. Ни одного фонаря. Ни одного светящегося окна. Ни шагов. Ни даже лай собак.       Он остановился. Напряг слух. Тишина давила на уши, будто под водой. Он сделал несколько шагов вперёд — и тут почувствовал: под ногами что-то хрустнуло. Опустил взгляд. Шиноби. Один из охранников восточного входа. Лежал на боку, глаза широко распахнуты, зрачки пустые. Горло перерезано — ровно, аккуратно, как в учебниках по скрытым убийствам. Рядом с телом — кунай. Его кунай.       Наруто резко отшатнулся. Что-то сдавило живот. Повернул голову влево — второй. Полулежит у стены, словно отдыхал. Только шея вывернута, под странным углом. Кровь стекала на землю, образовав узкую дорожку, уже начавшую засыхать.       Он сделал ещё шаг. Колени дрогнули. Справа — трое. Два генина, которых он знал по утренним тренировкам, и старая женщина, жившая через три дома. Один парень упал лицом вниз, его рука вытянута вперёд, будто пытался кого-то схватить. У второго — пробит висок. У женщины — лицо было изрезано. Он не мог смотреть долго.       Мир начал плыть. В нос ударил запах крови. Резкий. Тяжёлый. Густой. Как железо, только хуже. Смешанный с потом, гарью и каким-то тёплым сладким духом — запах смерти. Глотка пересохла. Язык прилип к нёбу. В животе зашевелилось что-то мерзкое. Волна подступила к горлу. Он зажал рот рукой, сгибаясь.       Вытошнило. Внезапно. Судорожно. Горько. На землю, рядом с ногой первого убитого. Он отпрянул, но не удержался — и снова. Очередной труп. Женщина. Молодая. Лежит прямо на ступенях. Волосы раскинуты. Глаза полузакрыты. Грудь разрезана крест-накрест. Под ногтями кровь. Пыталась обороняться. Но без шансов.       Он зажал рот обеими руками. Пальцы дрожали. Живот скрутило. Всё нутро выворачивалось. Он уже не различал, что в голове, а что снаружи. Запахи стали обжигающими. Воздух — вязким. Казалось, он в ловушке. В западне. Каждый шаг вперёд — вонзал в ноздри новые струи гнили и железа. Он прошёл дальше — механически. Не разбирая, куда идёт. Не глядя по сторонам. Но не мог не видеть.       Ребёнок. Семь лет, не больше. Лицо в слезах. В голове торчит сюрикен. Рядом — мать. Вся в крови. Прикрывала. Руки раскинуты. Грудь пробита катаной. На другой стороне улицы — трое взрослых. Один без руки. Второй — с проломленным черепом. Третий горел: тело обуглено, изнутри всё ещё поднимался дым.       Он начал спотыкаться. Шёл, как слепой. Пошатывался. Зацепился за ступеньку, едва не упал. Растёр руки в кровь, но не почувствовал боли. Только холод. Липкий. Ползущий от ног вверх. Уши заложило. Он едва слышал собственные шаги. Только пульс. Только удары сердца — один за другим, будто бой колокола в мёртвом храме.       Он начал задыхаться. Небо над головой казалось низким. Как будто нависло. Чёрное, без звёзд. Без луны. Без выхода. Он шёл через кошмар. Но знал — это не сон. Это не может быть сном. Слишком ясно. Слишком больно. Слишком… действительно.       И в каждой капле крови, в каждом вывернутом теле, в каждом мёртвом взгляде он чувствовал что-то, от чего не мог оторваться. Как будто всё это — не просто смерть. Как будто в этом был смысл. Какой-то ужасный, нечеловеческий, извращённый смысл.       Глухо, едва уловимо — где-то под кожей — запах, от которого нутро стянуло судорогой. Запах старой крови. Плоти. Смерти.       Он пошёл вперёд. Медленно. Ноги стали ватными. Грудь будто вдавило внутрь. И в какой-то момент он увидел их. Трупы.       Первый лежал прямо у поворота — навзничь, раскинутый. Он был кем-то из соседей — лицо рассечено от скулы до подбородка. Глаза всё ещё открыты, стеклянные, не мигающие. Рядом — кровь, густая, почти чёрная. Она уже начала подсыхать, превращаясь в грязную корку на дорожном камне.       Наруто споткнулся. Его качнуло. Он успел схватиться за стену, упёрся ладонью в кирпич, дрожа. Глаза сами расширялись. Мышцы под кожей напряглись, как будто кто-то схватил за позвоночник.       — Что… это?..       Он сделал ещё шаг. Потом ещё. И с каждым новым метром становилось только хуже.       Трупы — в подъездах. Трупы — у стен. Детские тела — в тени лавки. Женщина, наполовину выпавшая из окна, с распоротым горлом. Старик, придавленный обвалившейся балкой — у него в руке всё ещё был зажат зажжённый фонарь, не потухший до конца. Кровь была повсюду: тонкие ручьи стекали по стоку улицы, впитывались в камни, собирались в лужи у порогов. Где-то дальше — слышался хрип. Или стон. Или, может, просто ветер шевелил что-то оставленное. Наруто остановился. Его вырвало.       Тело само выгнулось. Желудок вздрогнул, судорожно сплющился — и его стошнило на камни. Горло обожгло кислотой. Он упёрся рукой в колено, зажмурился, сглатывая. Воздуха не хватало. В голове пульсировало — слишком громко. Мелькала мысль: «нет, нет, нет, это не может быть…»       Он обернулся — инстинктивно. И тут увидел его. Шин.       Стоял в десяти шагах — посреди улицы, без единого звука. Как будто ждал. Тело прямое. Катана за спиной. Вся форма в темноте — сливалась с улицей, с кровью, с ночью. Только глаза — отражали свет. И что-то в них было… не то. Наруто не понял, как подался вперёд. Губы дрожали. Слова не шли.       — Шин?.. — он был напуган. Но тот молчал.       — Что… что здесь произошло?.. Кто… кто это сделал?.. — судорожно спрашивает брюнет. Ответа не было.       Он сделал шаг ближе. Внутри всё кричало. Он знал. Уже знал. Но не верил. Не мог поверить.       — Скажи что-нибудь! Кто это сделал?! Почему никто не кричал?! Где все?.. — Шин смотрел. Словно изучал. Словно медлил. Наруто пошёл ещё ближе. Протянул руку. Горло сжалось.       — Скажи, что это не ты…       Шин не пошевелился. Только губы чуть тронула еле заметная усмешка. Холодная. Плоская. Безжизненная. И в этот момент — его тело начало исчезать.       Не как техника замены. Не как телепортация. Оно рассыпалось. Сначала — кожа. Потом — одежда. Потом — лицо. Всё — в чёрные перья. Вороньи. Сотни. Сначала с тихим шелестом упали вниз, затем, будто по сигналу, рванули вверх — в воздух. Ударили ветром. Шлёпнули по лицу. Закружились вихрем и пропали, оставив лишь еле слышный крик. Наруто отшатнулся. Сердце рвануло в горло. Он развернулся — и побежал.       Он не помнил, как. Только ноги. Только улицы. Только кровь под ногами. Только лица. Разорванные. Изуродованные. Он врезался плечом в стену, отбросило вбок, но он поднялся и бежал дальше. Дом. Дом. Только бы они были живы. Только бы всё это — не…       Он бежал, как слепой. Улицы клана сливались в одно сплошное пятно. Каменные стены, знакомые дома, фонари, деревья — всё было будто чужим, пустым, безжизненным. Глаза налились кровью, в ушах бил гул собственного сердца, каждый шаг отдавался в висках. Но ноги не останавливались. Дом. Дом. Только бы успеть.       — Нет, нет, нет, — вырвалось сквозь зубы. Хрипло. Сдавленно. Как молитва и рвота одновременно.       Он свернул за угол — в переулок, который всегда вёл к главной улице, пересёк её, не глядя по сторонам, споткнулся об что-то — и снова увидел.       Мальчик. Маленький, лет пяти. Лежал на спине, глаза открыты, рот приоткрыт. Слишком неподвижный. Рядом — мать. Лицо у женщины было... разрезано. Пополам. Как кукольная маска, грубо расколотая топором. Волосы её слиплись от крови, затылок был вбит в землю. Она прижала ребёнка даже после смерти — руками, уже окоченевшими. Пальцы всё ещё вцеплены в его плечи. Оба — мертвы.       Наруто вывернуло снова. Он согнулся, упёрся в стену, ладони скользнули по камню. Слёзы резанули глаза. Горло пульсировало. Он сжал зубы, утирая лицо грязной рукой. «Иди», — приказал себе. — «Просто иди».       Он пошёл. Почти полз. Почти на четвереньках. Воздух был тяжелее, чем можно было вынести. Слишком много металла в нём. Запах крови висел, как сажа. Он чувствовал его на коже, на губах, в лёгких. Как будто пил её с каждым вдохом.       Налево. Направо. Переулок. Двор. Забор. Всё знакомо. И всё… сломано. Он не мог видеть тел, но знал — они были в каждом доме. За каждой дверью. За каждым окном. Иногда он слышал — скрип. Или шелест. Или падение. Может, крысы. Может, остатки ворон. Может, кто-то ещё дышал. Он не оборачивался.       Дом показался неожиданно. Будто вырос из темноты. Его дом. Большой, с черепичной крышей, с выступающей верандой и деревянными колоннами. Всегда тёплый. Всегда с огнём в окне. Но не сегодня.       Сегодня окна были чёрными. Дверь — приоткрыта. И на ступенях... что-то тёмное. Он подошёл ближе. Тело. Маленькое. Рядом — кровь. И у него дрогнуло что-то внутри. Он хотел крикнуть, но горло не работало. Только шаг вперёд. Потом ещё один. Потом — по ступеням. Каждый скрип доски отзывался судорогой в груди. Он вошёл.       Темно. Слишком темно. Пахло жжёным деревом, кровью, маслом. Комната — знакомая, родная, такая же, как всегда — но теперь всё было перекошено. Опрокинута ваза. Разбито зеркало. Полоса крови тянулась от входа до середины коридора. И дальше — в сторону родительской спальни.       Наруто дрожал. Он сделал шаг. Потом ещё. Дверь в спальню была приоткрыта. Тонкая полоска света из лунного окна резала тень пополам. Он толкнул её.       Комната не встретила его звуками. Только тишиной. Такой, которая резала уши. Сначала он увидел отца. Тот лежал спиной к полу. Грудь рассечена. Рубаха пропитана насквозь. Голова вывернута вбок. Рот приоткрыт, в глазах — остановленный ужас. Кровь растеклась широким пятном, забрызгала татами, проступала сквозь доски.       Мать была рядом. Её убили иначе. Изнутри. Горло перерезано, но лицо не тронуто. Оно будто замерло в моменте. В последнем страхе. Руки — всё ещё прижаты к животу. Она… будто хотела закрыть ребёнка. Его. Наруто сжал кулаки. Колени подкосились. Он рухнул рядом. Дотронулся до руки отца. Тепла не было. Пальцы уже начали холодеть. Он сжал их — и заплакал.       — Мама… — прошептал он. — Папа…       — Что ты чувствуешь? — он вздрогнул. Голос. За спиной. Развернулся резко — и увидел его.       Шин. Стоял в тени. Катана — опущена. Капала. Всё ещё капала. Медленно. С ленивым звуком. На кончике стали — кровь. Он смотрел. Без эмоций. Просто наблюдал.       Наруто пытался заговорить. Пальцы тряслись. Слова не шли. Губы двигались, но горло сжалось. Он сделал шаг. Потом второй.       — Зачем?.. — Шин ничего не сказал.       — Почему?.. — тишина.       Наруто приблизился. В глазах плыло. Он смотрел прямо в лицо брата — и в какой-то момент… встретился с его взглядом. Шаринган. Три тамоэ. Без света. Без тепла. Без жалости. И в тот же миг — всё исчезло.       Пол. Потолок. Кровь. Родители. Всё — растворилось. Пропало. Оборвалось, как плёнка. Он уже не был в спальне. Он был внутри.       Внутри кошмара, который не закончится никогда. Он не понял, что упал.       Небо сорвалось. Пол исчез. Тени захлопнулись. Пространство стало жидким, как мрак под веками. Всё было тёмным, густым, вязким. Звук — будто захлебнулся. Сердце билось — но не его. Перед глазами — вспышка. Комната. Трупы. Отец и мать.       — Мама… — он бросается к ней — и не успевает.       Катана. Хруст. Кровь брызжет на лицо. Он кричит. Он тянет руки. Он орёт, пока горло не рвётся. Но голос тонет. Всё исчезает. И снова. Комната. Тишина. Мать жива. Стоит. Оборачивается.       — Наруто…       Он бросается вперёд. И в этот момент — лезвие. Снова. Пополам. Горло перерезано. Глаза закатываются. Он в слезах. Он не дышит. Он не может поверить. Он падает на колени.       И снова.       И снова.       Он кричит. Плачет. Молчит. Бьётся в стены. Кусает губы. Выдёргивает волосы. Ломает пальцы о пол. Но ничего не помогает. Сцена возвращается, как ожог.       — Мама… — катана.       — Папа…       Грудь разрублена. Хруст рёбер. Кровь на лице. Он снова и снова не успевает. Всегда на шаг позже. Всегда слишком слаб. Руки дрожат. Ноги не держат. Он умоляет. Он клянёт. Он шепчет. И снова видит, как их убивают. Раз за разом. День. Второй. Пятый. Время в реальности — секунда. Внутри — вечность.       Он перестаёт говорить.       Он перестаёт кричать.       Он перестаёт дышать.       Он просто стоит. И смотрит. И смотрит. И смотрит. Его вырвало трижды. Он глотал кровь. Он терял сознание. Но возвращался. Гендзюцу не отпускало. Шин держал его в этом аду, не колеблясь. Без эмоций. Без боли. Просто как факт.       Сцены не повторялись точно. В каждой — что-то менялось. Иногда мать звала его. Иногда — проклинала. Иногда он держал её руку — и чувствовал, как та сжимается перед смертью. Иногда отец вставал — и сам вонзал себе клинок в живот. Иногда Наруто держал оружие. Иногда он стоял с катаной и смотрел в их лица. Иногда он слышал голос Шина.       — Ты чувствуешь?       — Ты понимаешь?       — Что ты сделаешь?       Он хотел умереть. Но не мог. В какой-то момент боль слилась в фон. Осталась только пустота. Тошнота. Усталость. И одна мысль — остановить.       Остановить.       Остановить.       На двадцать первый день — внутри гендзюцу — он перестал закрывать глаза. Он не плакал. Он не звал. Он просто встал. И прошептал:       — Хватит.       В этот момент — что-то щёлкнуло. Внутри. В груди. В глазу. Будто лопнула нить. Или открылась рана. Жгучее чувство в мозгу. Прямо за зрачком. Он закричал. Резко. Дико. На выдохе. И в тот же миг — проснулся. Вернулся.       Воздух снова хлынул в лёгкие. Комната. Кровь. Пол. Родители. Всё то же. Он лежал на полу. Лицом вниз. Руки дрожали. Мочевой пузырь не выдержал — он не сразу понял, что обмочился. Горло саднило, в ушах стоял гул. Он приподнялся — и ощутил, как будто внутри головы пульсирует новый нерв.       — Ты проснулся, — тихо сказал Шин. Без эмоций. Наруто поднял взгляд. Их глаза встретились.       Его зрачки — алые. По одному томоэ в каждом. Нет. По два. Медленно вращаются. Шаринган. Он не понял, что отключился.       Тело вырубилось. Просто рухнуло. Без звука. Без жеста. Глаза закрылись. А Шин стоял рядом. И смотрел...