Хожу по лезвию ножа

Первый месяц лета я много гуляю, в основном с Даней, веселюсь и старательно обманываю себя, что моя душа не трещит по швам от предстоящего развода родителей. И как бы сильно я не пыталась себя убедить, что я только рада, что у меня вообще есть оба родителя, которые меня любят, в глубине души я всё же стыдливо признаюсь себе, что лучше уж вообще без родителей, чем если они будут порознь. Но терпеть их уже не прикрытую ненависть становится всё труднее с каждым днём, и меня почти физически разрывает от противоречивых чувств. Как же всё это несправедливо… К счастью, у меня есть лучик света, который согревает своим теплом. Вот только лучик скоро уедет, и тогда тьма поглотит меня, с упоением засосав в свою чёртову пропасть. А пока ещё есть время, я буду игнорировать мой приближающийся конец света. Ведь от отъезда любимого человека ещё никто не умирал?

***

Я взволнованным взглядом окидываю зал суда. Папа хмурит брови, а мама посылает сдержанно-ненавистные взгляды в его сторону. Меня тошнит. Если бы ещё полгода назад кто-то сказал мне, что мои родители разведутся, я бы покрутила пальцем у виска и, посмеявшись, усомнилась бы в психическом здоровье этого человека. Сейчас я сомневаюсь лишь в собственном. Я громко сглатываю. Уж не знаю, как родители вообще смогли поговорить, но они почти не брезгливо сообщили судье о том, что уже поделили нас с Лизой. Я совершенно не удивилась, когда папа сказал, что я остаюсь с ним, а Лиза отправляется к маме. Судья задала нам с сестрой кучу вопросов, и от волнения у меня кружилась голова. Казалось, что, если я хотя бы громко вздохну, папа уедет в тюрьму, а меня отправят в детский дом. Позитивно. Решение суда пусть и было очевидным, всё же заставило меня облегчённо выдохнуть. Господи, наконец-то! Мы с папой почти вылетели из ненавистного здания. Папа хмурился, и у меня невольно возникала ассоциация с сегодняшним небом. Не пролилось ни капли дождя, однако тяжёлые свинцовые и давящие тучи висели сегодня в небе. Мы в тишине брели по улице. И пусть я рада, что наконец всё решилось, всё же мне тяжело отпускать и Лизу, и маму, несмотря на их катастрофически похожие и отвратительные характеры. Мне стало грустно. Ещё и Даня уехал и практически в каждом сообщении писал о том, как скучает, а сегодня не ответил ничего, кроме привычного «Доброе утро», что напрягало и пугало. Здесь явно что-то нечисто.

***

Тревожная тоска наполняет меня, и я не замечаю, как мы доходим до дома. Я вхожу в квартиру и оглядываюсь. Ничего не поменялось, расстановка мебели такая же, на полке лежит мой зимний шарф, в шкафу ждут своего часа ролики, даже цветы, принесённые мной вчера из леса, всё ещё не завяли и приятно благоухают на всю квартиру. Однако весь мой мир перевернулся, и казалось, что поменялось абсолютно всё. Хочется плакать и полоскать лезвием по руке. Так, а это откуда? Мои собственные мысли гонят меня в могилу, хотя мне казалось, что вопрос с самоповреждением я решила уже давно. Видимо, нет. Смахиваю экран блокировки: 14 июля, 19:27, и среди двадцати трёх неотвеченных сообщений появляется ещё одно:

Вы Они развелись. Я дома, и мне очень грустно. Ответь, пожалуйста ((

Однако заветные две галочки не появляются ни через час, ни через день, ни через полтора месяца. А я всё жду ответа.

***

Первое сентября у меня вызывает лишь подкатывающую к горлу тошноту. И не только потому, что это начало учебного года. После развода родителей от Дани я так и не получила ни одного ответа. Сообщения просто не прочитывались, и у меня закрались очень даже большие сомнения. Меня просто кинули! Использовали! Я этого так не оставлю! Я найду его на линейке, устрою истерику прямо при всех и буду проклинать всем, что вспомню в минуту гнева. Ну нельзя же так с людьми поступать! Я так верила ему и безгранично отдавала свою, пусть и не самую значимую, любовь, а он просто вытер об меня ноги. Если я ему надоела, мог бы просто сказать или написать, а не заставлять меня мучиться надеждами и сомнениями почти два месяца лета! Это верх наглости и издевательства! Так что теперь я, разгневанная, ношусь по школьному двору, яростно выискивая знакомую макушку. Ух, я ему задам. Но, нарезая уже седьмой круг, я так и не нахожу причину моих душевных метаний. Ну ничего. Он меня заметил и спрятался наверняка. Ладно, на линейке не найду, в классе точно душу из него вытрясу, ведь именно сейчас вся тёмная сторона моей сущности прорывается сквозь маску сдержанности и приличия. А не надо было заставлять меня столько ждать. Я собираюсь биться насмерть. Однако свой пыл мне приходится поумерить, потому что начинается торжественная линейка. Директор читает речь, а я с максимально унылым видом всячески показываю окружающим свою незаинтересованность в происходящем. Наблюдаю слегка смазанную картинку краем глаза и всё ещё старательно высматриваю Даню. Ну как сквозь землю провалился, ей богу! Двадцать минут для меня тянутся как все шестьдесят, но наконец наш класс под зов классного руководителя вваливается в двери школы. Мы поднимаемся по ступенькам, и на третьем этаже у меня ощутимо кружится голова. Ну почему наш кабинет не на первом?! Неловко топчась у двери класса, классуха внезапно обнаруживает, что ключи так и остались одиноко висеть на посту охраны. Ну класс! Кто-то из девочек вызывается сбегать и мгновенно исчезает в лестничном пролёте. Через несколько секунд злосчастная дверь всё же открывается, и наш класс медленно рассаживается по местам. Если честно, я не особо слушаю речь учителя, ведь любому дураку понятно, что девятый класс — вещь серьёзная. Однако навострить уши мне всё же приходится, когда мелькает знакомое имя. — Также у меня для вас есть печальная новость. Ваш одноклассник Даня Беломорский погиб этим летом 14 июля, несчастный случай. Мне очень жаль, что так вышло. Я уверена, что вы все сможете смириться с этой утратой. Если вам нужно будет с кем-то об этом поговорить, обращайтесь к родителям, к учителям, ко мне. Через один кабинет от нас есть школьный психолог. Поговорите с ней. А так я поздравляю вас с началом учебного года и надеюсь, вы хорошо подготовитесь к экзаменам и примите важное решение о том, куда идти дальше. До звонка есть пара минут, занимайтесь своими делами, следующий урок география. Во мне что-то обрывается. Что-то катастрофически важное. Обрывается и тяжёлым комом оседает в желудке. Как же плохо. Как же больно. Я слегка прикрываю рот рукой и сдерживаю подступающую рвоту. А я даже не знала об этом. Какая же я дура. Чёрт. Какими только ругательствами я его не называла, а он… он умер. Его больше нет. Нет его… нет… Со звонком я первая вылетаю из кабинета. К счастью, хотя какое к чёрту счастье? Которое только что разбилось у меня на руках и осколками порезало все вены и артерии около сердца? Но, на мою удачу или её остатки, женский туалет находится рядом с кабинетом. Я громко хлопаю дверцей кабинки и судорожно ищу потайной карман. Я понимала, что так от своей привычки не отделаюсь, но убрать чёртово лезвие так и не смогла. Оно немного покрылось ржавчиной, но я быстро протираю его салфеткой и, стараясь разглядеть хоть что-то сквозь пелену слёз, делаю первый надрез. И мне почти буквально сносит крышу. Я режу, режу, оставляю глубокие порезы, рука уже немеет, даже слёзы перестают литься. Ладонь безвольно висит, а я чувствую лишь небольшой жар. Последний, всего один порез. А дальше оглушающая темнота.

***

Я очухиваюсь, когда кто-то тихо стучит по дверце. — У тебя всё в порядке? Ты весь пол кровью залила, может, тебе нужна помощь? А мне уже как-то всё равно. Но я отвечаю тихо, проглатывая буквы, и непривычно хриплым голосом: — Нет, я в порядке, сейчас всё уберу и выйду. Девушка за дверью тихо отходит, но явно остаётся в туалете. Я принимаюсь наматывать туалетную бумагу на исполосованную руку и поправляю белую рубашку, а после натягиваю спортивную кофту. Рубашку я всё-таки заляпала, и теперь ярко-алые капли горошком украшают почти весь рукав и часть нагрудного кармана. Я вытираю пол как только могу. Через пару секунд я выхожу из кабинки. — Ты живая? Меня окидывают беспокойным взглядом, а я мою руки и опухшие от слёз глаза. Рукава кофты намокают и приятно охлаждают кожу. — Тебе помочь? Знаешь, это выглядело немного жутко и я уже хотела звать учительницу. — Правда, всё в порядке. Просто я занимаюсь в театральной студии и мне доверили получить искусственную кровь, а мне стало интересно, и я решила её рассмотреть и всё разлила. Вот и разрыдалась. Мой руководитель меня убьёт. Прости, что так напугала. Я и сама пока не очень понимаю, когда так хорошо успела продумать свою ложь, но, во всяком случае, всё прошло удачно. Надеюсь, эта девушка ничего не заподозрила. — Ничего, но уже достаточно давно прозвенел звонок. Я прогуливаю химию, так что околачиваюсь здесь. Ты же не выдашь меня? — Нет, конечно, удачи тебе, но а мне пора. И я исчезаю за дверью туалета.

***

Вся построенная мной сказка закончилась. Рассыпалась, как песок. Лопнула, как шарик. Всё. Больше ничего не осталось. Ни-че-го. Кажется, именно тогда я и умерла. Мне больше не больно и не страшно. Мне никак. Ветер, выбивающий пряди из моего наскоро собранного хвоста, неприятно бьёт по лицу. Внизу прохожие уже начинают оборачиваться и тыкать пальцами. Кто-то набирает номер спасателей на телефоне. Я понимаю одно: я устала. Я бесконечно устала. Надеюсь, папа простит меня. Но я больше не могу. Я слишком много думала и размышляла, и, стоя здесь, на верхушке моего многоэтажного дома, нужно решить, куда сделать шаг. Ведь я хожу по лезвию ножа.