Семейные ценности

Канкуро долго убеждал себя, что ничего плохого не случилось — ни с ним, ни с сестрой, ни с соседскими детьми. Он притворяется, что ничего плохого не происходит и сейчас. Он ищет оправдания. Во всем виновата Карура. Во всем виноват бог. Никто ни в чем не виноват. Это не помогает. Чувство гнева, вины и стыда внутри все такое же, как и тогда, много лет назад. Канкуро думает о том, чтобы вернуться домой и разрыть весь задний двор, но Карура никогда ему этого не позволит. Она выращивает там камелии. В стране их предков эти цветы — символ траура. Гаара сидит рядом. Канкуро предпочитает не замечать его присутствия, но теплое дыхание брата навязчиво щекочет шею. Семейные узы превратились в путы, и Канкуро понимает, что их нужно рвать наживую. Канкуро понимает, что у него не получится. Его сковывает чувство вины. Он всегда молчал — даже тогда, когда слова были на вес золота. Канкуро всегда делал вид, что ничего не происходит. Карура же действительно никогда не замечала зла в своем младшем сыне. Не замечала его побегов из дома, пьянства и злоупотребления. Не замечала, что его словно окружают несчастья. Карура не замечала зла и в себе. Только в своей матери. А та — в своей. Наверняка. И так до первого колена. И вместо того, чтобы оборвать порочный круг, Карура стала звеном этой цепи. Она передала это дальше. Пресловутые семейные ценности оборачиваются скелетами в шкафах и мертвыми девочками на заднем дворе. Оборачиваются родовым проклятием, пожирающим одно поколение за другим. Канкуро не знает, как вырваться, отбиться от холодных мертвых рук прошлого, тянущих его обратно. Канкуро смотрит на Гаару. На нем его одежда. Она не висит, не идет сборками, а сидит, как влитая — и он понимает, что они похожи больше, чем хотелось бы. Канкуро думает, сможет ли сбежать еще раз, или ему придется встать лицом перед своими грехами и страхами, и только тогда он освободится. Канкуро думает, что с горящими мостами сгорит и он сам, и может, в этом и кроется его искупление. — Я готов быть хорошим только для тебя, — говорит Гаара, и кладет ему руку на плечо. Невыносимо хочется ее скинуть, прикосновение жжет, въедается в кожу. Канкуро знает, о чем он. Он верит, что это всего лишь способ запугивания. В духе Гаары — случайно толкнуть, убедить, заманить — так, чтобы невозможно было сказать, что кто-то к этому причастен. Закинуть мяч в поле и отправить соседского ребенка его забрать, пока пьяный комбайнер делает свою работу. На спор перебегать дорогу перед идущими на скорости машинами. Предложить забраться на ржавые трубы у леса, когда у другого ребенка развязаны шнурки. По крайней мере, Канкуро так себе это представляет. Возможно, он не прав, и руки брата такие сильные потому, что он ими пользовался. Возможно, Канкуро познает это на себе. Хватка на плече становится крепче. — Я не причиню тебе вреда, — шепчет Гаара, — Ты мне веришь? — Ты последний, кому можно верить. После матери. Гаара отстраняется. — Я совсем не такой, как она, — говорит он, — В отличие от нее я люблю тебя, — с усмешкой говорит он, пытаясь принять дружелюбный вид, и приобнимает сзади, кладет голову на лопатки. Канкуро чувствует мерзкий привкус на языке. — Такой. Ты готов причинять другим боль, чтобы получить то, что хочешь. — То, что мне нужно, — поправляет он. Канкуро выдыхает. Тошнота не проходит. Он совершенно не понимает, как ему стоит поступить. Ему нужна передышка. Он не может просто взять и кинуться в бой с призраками прошлой жизни. Канкуро резко встает и уходит за очередной бутылкой. Ему нужно передохнуть. Ему нужно забыться. Гаара вздыхает. Получить мамину любовь было гораздо проще. Нужно было всего лишь казаться покладистым, правильным и нуждающимся в ней. Он отказывался от себя, играл в того, кем не был, жертвовал собой, принимал яд — и мама его любила. Но ее любовь была губительна, условна, недостаточна и смертельна. Сейчас Гааре нужна любовь брата. Но он так жесток и холоден к нему, что это кажется безнадежным. Гаара вздыхает с дрожью от обиды. Гаара вспоминает, что Канкуро не хотел принимать и мамину любовь тоже — убегал, отказывался от лекарств, от обучения на дому, всегда упрямился — так она говорила, – а однажды вовсе просто не вернулся домой после школы. И тогда вся ее любовь обрушилась на Гаару — во всей своей чудовищной и всеобъемлющей силе. Гаара вздыхает, жмурится. Ему нужен брат. Необходим. До темноты в глазах и сбитых костяшек. И брат отвергает его. Снова и снова. Даже сейчас. Больше, чем мать. Гааре кажется, что внутри у него дыра — ноющая и голодная. Дыра размером с Канкуро. Любовь всегда болезненна и мучительна, Гаара это понял уже давно, но он все еще хочет получить ее от старшего — и снова жертвует собой, но это уже не работает. Он терпит жжение в венах, смахивает глубинные, древние как само мироздание, и сильные, как гул земли, позывы, одергивает, одергивает, одергивает себя. Ради чего?.. Может, Карура была права, и любить может только тот, кто в тебе очень нуждается. Гаара закрывает лицо руками. Нелюбовь болит сильнее, чем разъеденный пищевод.