Семейные ценности

Канкуро страшно. Абсолютно, беспомощно страшно. Он никогда не будет по-настоящему готов, но он должен, должен, должен найти останки сестры, должен рассказать о случившемся — и о матери, и о Гааре — и пусть родовое гнездно хоть сгорит дотла — может быть, вместе с ним самим. Ничего ты не сделаешь, думает Гаара. Зассышь. Как всегда. Ты не из тех, кто причинит страдания даже тем, кто этого заслуживает — слишком хорошо тебе промыли мозги, слишком ты добренький, слишком верящий в святость семьи — так, что поедом себя ешь, хотя должен бы испытывать праведный гнев. Но вслух говорит: — Я тебе помогу, но ты ведь сам понимаешь, чего тебе это будет стоить? — в глаза смотрит пристально, изображает веру в решимость брата. Канкуро морщится, хмурится, закрывает лицо руками, дышит тяжело и рвано, плечи его подрагивают — и Гаара смотрит на него завороженно. — Знаю, — выплевывает, будто харкая желчью Гааре в лицо, — Но обещай… Никто больше не пострадает, — ресницы зажмуренных глаз — густые и длинные — нервно подрагивают. — Идет. Что же это, если не любовь, Канкуро? Канкуро нервно прыскает, смех кажется истеричным, отчаянным, как навзрыд. Рука младшего накрывает щеку, медленно проводит вниз, к подбородку, к шее, пальцы слегка надавливают на кадык, сжимаются вокруг шеи — и Канкуро терпит. Внутри него так много боли и отвращения, что он чувствует себя оглушенным. И хуже всего — что мерзость от самого себя ощущается сильнее, чем от прикосновений брата. Злость на себя, за то, что один он не справится, душит сильнее, чем сжимающаяся рука Гаары на горле. Только Гаара не глупый. Он знает, что Канкуро хочет возмездия над ними обоими — не только над Карурой. Гаара знает, что у старшего не получится. Не в том случае, если мать посмотрит ему в глаза и с честным, оскорбленным видом скажет, что делала то, что должна каждая мать — любить, заботиться и лечить. Гаара сжимает руку сильнее, чувствует учащенный пульс брата, чувствует напряжение, вслушивается в сдавленное дыхание. — Какой же ты красивый. И какой беззащитный, думает Гаара. Канкуро морщится в отвращении, дышать становится труднее, но он не пытается разжать хватку младшего. И ненавидит себя за это еще сильнее. С каждой секундой. — Я свое возьму, ты же знаешь, — улыбается Гаара. Дыхание Канкуро становится еще более неровным, лицо начинает краснеть, тело корчится от невозможности нормально вдохнуть. — Я не пытался отравить тебя насмерть. Понимаешь — мне гораздо приятнее было бы тебя задушить своими руками. Чувствовать твои судороги. Видеть, как ненависть испаряется из твоих глаз вместе с жизнью. Гаара улыбается. Его лицо спокойное, почти соучастливое. Не сочувствующее. Канкуро инстинктивно хватается за руку брата, когда начинает по-настоящему задыхаться. Рука его крепкая, сильная — слабенький недоношенный мальчик существует только в воображении Каруры. Гаара не отступает — продолжает душить, продолжает улыбатся и всматриваться в глаза. — Скажи, что я нужен тебе. Канкуро шипит и пытается разжать хватку уже обеими руками. — Соври, — подсказывает Гаара. Ухмыляется, добавляет: — Или я посчитаю, что тебе это нравится. Канкуро что-то сипит, и Гаара разжимает руку. — Ты скучный. Канкуро пытается отдышаться, перед глазами немного плывет. — Паскуда, — выплевывает он. Гаара скалится. — Вот так. Канкуро смотрит на него исподлобья, и Гаара почти умиляется — как очаровательно, ненависть ненавистю, а любопытство все равно перевешивает. — Вот так ты и попался. Твое желание справедливости толкает тебя прямо в мои объятия. Иронично, да? Канкуро хочется плюнуть ему в лицо. Канкуро корежит от того, что брат прав: из-за его собственной слабости самому ему никак не справиться, а помощь Гаары обойдется остатками гордости да воли. — Ну-ну… жертвуя собой ты спасешь других, нет? Тебя это больше не успокаивает? Хуже всего, что Канкуро видит свое искупление только через путь мученика. Только такие мытарства не кажутся очищением — наоборот, Канкуро чувствует себя беспросветно, бесповоротно грязным. — Собирай вещи, — шепчет Гаара и проводит по губам Канкуро кончиком языка.