1994. Глава 7.
27 ноября 2022 г., 00:00
Она хотела верить, что станет лучше. Что Фил окажется прав, и в стенах их с Витей квартиры Аня всё-таки найдёт покой. Захочет спать, голову с мыслями, напоминающими разворошенный улей, уложит на подушку и, поворочавшись не больше трех минут, уснёт.
Но вера оказалась слепой, пустой. Ничего, кроме лишних, откровенно безосновательных фантазий и надежд, у Пчёлкиной не оказалось, и те не сбылись ничуть. Стоило перейти порог, как аромат мужского одеколона, кажется, в стены впитавшийся, по носу дал, как кулаком.
Показалось чудом, что удалось удержать равновесие.
Анна зашла внутрь. Прокрутила ключи в замочной скважине, и, не убирая связки на комод, сняла ботильоны. Когда наклонилась, чтоб шнурки развязать, то в плечах стало до невозможности тяжело, будто к каждому позвонку прикрепили грузик в полтора килограмма, тянущий Пчёлкину вниз.
Она была близка к тому, чтоб на пол сесть и не встать в ближайший час.
Было отвратительно. Просто отвратительно, во всех аспектах — как физических, так и эмпирических. Отвратительно мерзко от себя!.. От осознания, что сбежала, что Филу не воспротивилась. Мерзко было от Белова, который стрелки пытался перевести на Аню, а по итогу ушёл так, что Пчёлкина себя виноватой чувствовала. Даже от Космоса с Валерой было гадко — что один молчал, равнодушием напоминая камень, а второй, напротив, примерил на себя роль матери Терезы, стал весь такой из себя понимающий, святой!..
Девушка попыталась сглотнуть. В горле будто перья поросли, вынуждая кашлять от сухости в глотке.
Анна прошла на косеющих ногах в гостиную. А там — всё то же самое. Ничего не поменялось с момента, как на работу ушла. Наспех прибранный столик, за которым она невкусный кофе пила второпях, плед на кожаном кресле, не вписывающийся в интерьер лаконичной сдержанности, и «Три товарища» Ремарка в оригинале ждали Анну немыми обвинителями. «Чего», мол, «пришла, мы тебя так рано не ждали, тебе здесь нет места сейчас, иди отсюда!..».
Опять попытка вздохнуть. Опять песок, крупинками прилипший к нёбу. Девушка к дивану прошла. Кожаная обивка холодом обняла ноги, что прошёл до кожи через ткань колготок и брюк.
Чувствовала себя, как в гостях. Или, ещё того «лучше», чувствовала себя вором, залезшим в чужую квартиру. Пчёлкина прошлась взглядом по стенам, на которых знала чуть ли не каждый мелкий зазор обоев, по полкам комодов и шкафчиков с прозрачными стёклами. И всё казалось чужим.
Она попыталась откинуться на спинку. Позвоночник не расслабился. Вся была, как на взводе.
Смешно, просто смешно… Филатов сказал, что Пчёлкин в сознании был, пока до больницы ехал, что рана его — совершенно несерьёзная в сравнении с теми ужасами, какие Анна в голове себе успела красочно нарисовать. Всё было в порядке, а она тряслась осиновым листом… По возвращении с любой другой поездки девушка бы списала всё на акклиматизацию. Но в тот раз обманывать себя не стала.
И без того, видать, запуталась в попытках лицо удержать, мысли укротить так, чтоб взгляд напоминал щелчок дрессировочного хлыста.
Слёзы жалости к себе же жгли глаза, как самым терпким ядом, а презрение, порожденное собственной слабостью, свело кольцо рук на шее, душа. В тот момент что заплакать, что боль проглотить было одинаковым самоунижением. И Аня не представляла даже примерно, какую пытку бы перенесла проще.
Но зрение предательски мутнело, не оставляя ей права выбора. Голова, щеки стали чувствоваться горячими, как от лихорадки, когда Пчёлкина, поняв, что не сдержится всё-таки, снова повела глазами вокруг себя, как человек, не умеющий плавать и беспомощно барахтающийся на волнах в попытке увидеть поблизости спасательный круг.
И, блять, зацепилась взглядом за старую Витину зажигалку.
Ноги, хоть и дрожали корабельными тросами при шторме, но довели её обратно до коридора. Пальцы выкрутило в обратную сторону, словно кто-то их сломать пытался, когда Анна, шипя и ругаясь крепким матом на себя, взяла полупустой блок Витиного «СаМца», по дефолту лежащий на комоде.
Сигарету она зажала меж зубами до того, как успела передумать.
Открыла окно, мечтая, только чтоб горечь никотина оказалась крепче горечи внутри черепной коробки, и за ладонью спрятала край сигареты. Прокрутила колесо зажигалки, израсходовавшей свой газ.
Огонька не было.
«Что, знак свыше?»
Аня усмехнулась, но смешок вырвался покашливанием. Упрямо провела подушечкой большого пальца ещё раз. И ещё раз, пока тонкий запах газа не сменился язычком пламени, лизнувшим табак. Она ладонью почувствовала, как вспыхнула обёртка сигареты, как ей сухим жаром в руку дало.
«Ни на одних студенческих танцах не курила. А ведь предлагали, почти уговаривали…»
Сердце скукожилось, будто тряпкой было, из которой всю воду выжали, и комом трясущимся подпрыгнуло к горлу, когда Аня сделала первую тягу. Сделала и сразу же закашлялась.
Во рту стало сухо, горько и горячо. Глаза, напротив, намокли, не готовые к… ко всему. И не сразу Пчёлкина поняла, плакала действительно от горечи табака, или от того, что подошла к краю самоконтроля, каким обычно саму себя восхищала.
Обычно — восхищала. А в тот миг презирала, ненавидела за столь быстро сданные границы и оставшиеся открытыми гештальты.
Травящий никотин скользнул по трахее вниз. От мысли, что могла бы дым проглотить, стало совсем плохо. В районе диафрагмы поджалось всё, когда Анна, дрожа и сама того не замечая, выдохнула в открытое окно облачко дыма. Затянулась снова в надежде, что вторая затяжка не будет такой горькой. Но во рту оказались кровавые язвы, что от табака сохли и покрывались гнойной желтой коркой.
Пчёлкина, словно опомнившись, осознав, что делала, с презрением откашлялась и сразу же кинула почти целую сигарету за раму, куда-то вниз на дороги Остоженки. Но горечь не пропала, а лишь продолжила травить кровь, в мозг отдавая дуростью, и от рук, казалось, шёл сигаретный дым.
Воздуха стало мало; она дышать от одной тяжки разучилась, не иначе. А мысли злые, кусачие, рвущие живьём от дыма, окрепли, рёбра грозясь разломать.
«Жалкая тряпка ты, Пчёлкина. Слабая…»
Вздох всхлипом взорвал гортань. Анна в голос разрыдалась.
***
Погода за сутки нисколько не изменилась. Небо над Москвой было всё таким же мрачным, заволоченным тучами цвета сплава алюминия и свинца, и Солнцу было так же сложно, как и вчера, пробиваться сквозь серость облаков. Но Анна, если б со стороны за происходящим наблюдала, то подумала бы, что восьмого апреля так и должно было всё быть; чтоб ни лучика не сияло над столицей, чтоб вдалеке слышались раскаты грома, но молний не виделось… Такая погода — самое то для похорон. Пчёлкина приехала к Донскому без двадцати одиннадцать с двумя гвоздиками. Деревенели пальцы, по которым себя била прошлым вечером, сидя в пустой квартире с щиплющими глазами и стоном, вставшим посреди глотки; руки сжимали стебли цветов, ставших ассоциацией к слову «скорбь», так сильно сжимали, что те грозились с хрустом разломаться. У кладбища уже стояла немногочисленная группа людей во всём чёрном — извечный показатель траура. А Анна сама была ничем не лучше, ничуть не отличалась от олицетворения болезненной утраты. Утром, собираясь на похороны, она в зеркало на себя смотрела и думала, что могла бы смерть сыграть на какой-нибудь из грядущих постановок в «Софитах»; лицо, сходное по цвету с побелкой, вряд ли бы нуждалось в серьёзном гриме, и взгляд тяжелый Пчёлкиной не пришлось бы долго репетировать. Среди пришедших, в основном, были женщины — видать, коллеги и подруги покойной Беловой. Анна на Бобровицкого обернулась, разрешила не дожидаться её, и под скрип ещё не поменянной зимней резины по асфальту направилась на ногах-ходулях к приглашенным. Увидела маму. Очень понурую, раздавленную гнётом последних суток, маму. Пчёлкиной хотелось её пожалеть. Обнять публично, дать возможность задушить всхлипы в лацканах пальто и что-то прошептать, слыша тихие переговоры незнакомых ей женщин, причитающих, «какая дочь у Кати выросла ласковая!..». Хотя и знала Аня, что мама бы за такое её по голове точно не погладила. Обозлилась бы, откинула бы руки дочери, не планируя сопли разводить перед остальными. И Анна её хорошо — слишком, наверно, хорошо — понимала. Да, во многом от Берматовой отличалась, они разнились во мнениях, позициях, взглядах, но была вещь, в которой мать с дочерью точно были похожи, как и должны были быть похожи родные. И вещь эта — неумение, нежелание всем и каждому показывать свою печаль. Может, это была чуть ли не единственная черта характера, которую бывшая Князева не от отца, а от матери унаследовала. За то Екатерине Андреевне Аня могла бы сказать чистосердечное «спасибо». И скажет, вероятно. Когда-нибудь потом. Девушка подошла ещё ближе. На стук каблуков обернулись пришедшие. Посмотрели так, словно не узнали, — хотя, не исключено, что и в самом деле не сразу признали — и Анна вернула каждому, кто на неё посмотрел, взгляд. Малость смущенный, малость строгий, даже чуть отчуждённый. — Ой, Анька… — выдала вместо приветствия давняя мамина знакомая. Тётя Наташа, так и работающая в ларьке в соседнем дворе, кивнула ей с каким-то испугом, что девушку, пусть и совсем не вовремя, но почти смогло развеселить. — Здравствуйте. — Ну, Кать, она у тебя каждый раз — как совсем другая!.. — с придыханием шепнула женщина, но в тишине кладбищенской её чуть ли не все пришедшие услышали. — Что на учёбу уезжала, что ко мне забегала как-то раз, что сейчас — и всё будто три разных человека!.. — Повзрослела девочка моя, — махнула рукой мама, но не с пренебрежением, а каким-то смирением. Анна на неё — такую осунувшуюся, будто бледнолицую копию привычной ей Берматовой — взглянула. Заболело что-то в груди, словно нутро стало когтеточкой для лап какой-нибудь одичавшей кошки. Девушка чуть постояла в тишине и поняла, что причиной стихнувших речей стала она сама. «Не место мне на этом празднике жизни» — хмыкнула она своему каламбуру и, сразу же себе язык мысленно вырвав с корнем, намылив его вплоть до обильной пены, отвернулась прочь. Чувствуя себя откровенно чужой в окружении малознакомых ей женщин и пары мужчин, оглянулась, планируя чуть в сторону отойти, чтоб не смущать никого своим присутствием. И тогда заметила чуть поодаль фигуру. Саша Белый стоял в стороне ото всех, напоминая чёрный похоронный обелиск Ремарка — дорогой, но не нужный никому и даром. Сердце одновременно и взорваться могло, как от щепочки тротила, и в лёд обратиться, чтоб разбиться от слишком резкого удара. Двоюродный брат казался самим не своим. Привычная тёмная одежда, из которой весь гардероб Саши и состоял, в тот день выглядела на нём тяжело — будто не по фигуре, будто не для него. Блёклая версия привычного Белова — вот кем он был для Анны, и тени под нижними веками лишь сильнее делали его похожим на приведение, призрака. Пчёлкина сглотнула взявшийся из ниоткуда ком в горле, каким заглушить пыталась лишнюю, совершенно злую усмешку, какой допускать не хотела. Она сама ничуть не лучше выглядела, готова была поспорить на добрую половину от содержимого своего кошелька. И, вероятно, мысленно была в том же состоянии, что и Белов. Так и на каком основании смотрела на него косо? Анна вздохнула, решая, стоило ли это того, а потом наткнулась на изучающий взгляд тёти Наташи — так, наверно, биологи не смотрели на дикие гибриды. Стало малость жутко, и девушка окончательно между Сциллой и Харибдой выбрала компанию Белова. «Он хотя бы по сторонам не смотрит. И молчит…» Девушка выдохнула, как перед прыжком на глубину, и направилась к двоюродному брату. И тот, как бы Анне того не хотелось, поднял всё-таки голову, отвёл взгляд от бесконечной пустоты, в какую до того не с одну минуту вглядывался, и посмотрел на Пчёлкину. Пальцы едва не выронили хрупкие, будто ледяные гвоздики. У девушки тогда метнулась мысль вернуться к матери, вокруг которой сразу же зашептались другие женщины, но Аня отогнала её чуть ли не погаными мётлами. — Привет. Поздоровалась глухо. Встала рядом, по правую руку, место возле которой должна была занимать Ольга, но бывшей Суриковой и в радиусе километра, кажется, не было. Саша какие-то мгновения не отвечал ей, и Анна, не желая того признавать, смутилась. Словно, по соображениям Белова, должна была его избегать, молчать, обиженную из себя строить. Молчание из естественного стало тяжелым. «Если не ответит — больше не скажу ничего» — невесть кому пообещала — или пригрозила?.. — Аня и повернулась в сторону ворот Донского в ожидании ровных одиннадцати. А Саша, будто услышав тот её мысленный указ, сказал эхом не звонким: — Привет. Бывшая Князева выдержала паузу в две секунды, пока ветер залезал под платок и в серебряных кольцах, вдетых в уши, свистел, но шума крови в висках не перекрывал. После спросила вещь максимально, как думала, нейтральную для ситуации, в реалиях которой они с Сашей у кладбища встретились: — А Ольга где? Но Аня промахнулась. Она заметила, как на лице Белова, напоминающего гладь озёра, рябью проявилось… что-то, её описаниям неподвластное. Смесь боли с недовольством, понимания с тихой злобой. И Пчёлкиной стало боязно движение лишнее совершать, словно она с ног до головы была окутана проводами, способными пространство в округе взорвать в пыль. Саша опущенными веками дёрнул, не поднимая головы: — Дома. Ваню оставить не с кем. Ветер — не такой холодный, когда укутан в одежды, но сильно кусающий морозцем открытые части тела — ударил Аню по лицу, а вместе с тем брату распахнул не застегнутое пальто, отвернул воротник рубашки, оголяющий грудь вплоть до креста. Большого, золотого, с выгравированным на нём «Спаси и Сохрани». Искусная работа, но у Пчёлкиной ничего не дрогнуло, но то и не удивительно. Чему было удивляться? Всё равно крест — не больше, чем работа станка. Сестра выдохнула, морозя кончик собственного носа, а потом обернулась к Белову лицом и принялась застёгивать ему чёрную рубашку, умело перехватив худой букет под локтём. И кто б спросил у девушки тогда, зачем это сделала, то ответить Аня бы не смогла. Наверно, ей бы даже проще стало на душе, если бы Саша руки ей отбросил. Если бы сквозь сжатые зубы кинул ядовитое: «Не надо», и показательно только сильнее распахнулся. Но Белов на Аню так взглянул, что у неё едва не хрустнули, ломаясь, пальцы. Саша не намного выше был, но, опять же, взор у мужчины был такой, словно он на Пчёлкину снизу-вверх смотрел. С немым признанием, какое бы в слова не смог никогда переделать, и благодарностью, для Белого не менее тяжелой, чем вся произошедшая с ним — точнее, с ними, со всеми ними — ситуация. — Ты как? — Это мне стоит спрашивать, — хмыкнула без зла Анна и только через миг поняла, как прозвучала. Не столько фальшиво, сколько грубо. Она оставила одну пуговичку рубашки расстёгнутой, а потом под взглядом всё той же сплетницы тёти Наташи завязала Саше пальто. Брат не отводил взгляда от Ани. Словно ждал, когда её самообладание, сегодняшним утром собранное по кускам с разломанными краями, даст трещину, и на ресницах заблестят алмазами слёзы, а нижние веки испачкаются тушью. — И всё-таки? Как себя чувствуешь? Пчёлкина сглотнула, движение мышц шеи удачно скрылось под чёрным платком. — Могло быть хуже. Поверил ли Белов? Об этом знал, вероятно, только один Саша. А девушка лишь постаралась носом не шмыгнуть жестом, который бы ложь её разрушил с такой же лёгкостью, какой случайный ветерок мог бы обрушить карточный домик. Старалась даже не моргать, а сама думала, что брат задавал вопросы, как минимум, глупые, а как максимум — риторические. В самом деле, «как она могла себя чувствовать», если спала, от силы, четыре часа в ожидании звонка с больницы, которого не дождалась ни к восьми часам вчерашнего вечера, ни к трём ночи, ни к девяти утра? Саша, если б мысли её услышал, всё бы понял. Пчёлкиной хотелось только, чтоб веки остались сухими, а сам Белов не был уникумом-телепатом. Аня закусила внутреннюю сторону нижней губы, когда поправила брату лацканы пальто и улыбнулась, стараясь своей сердобольностью не унизить ни себя, ни Белого. — Спасибо, — не кивая, ни глаз не опуская, сказал мужчина. — За что? — спросила она за миг до того, как прикусила язык. Саша так и не ответил, только посмотрел прямо-прямо, глазами-льдинами морозя конечности. Анна почувствовала себя нищенкой с босыми ногами, стоящей на самой вершине айсберга. Она и трёх секунд этого взора не вынесла; было слишком тяжело и шумно от мыслей в голове. И, может, брат сказать пытался ей что-то, что не смог сказать вслух, но Пчёлкина решила, что лучше ответа на вопрос не узнает, чем изведёт себя мыслями и без того лишними. За саму себя стало малость стыдно. Саша взглянул на роскошный циферблат не менее дорогих часов на запястье. Аня в том же направлении воровато скосила глаза. Идеально острый угол примерно в тридцать градусов показал почти ровно одиннадцать. — Пора. — Пора… Белов вздохнул так глубоко, словно на территории кладбища заместо воздуха был чистый хлор, травящий до кровавых плевков. Пчёлкина удобнее взялась за цветы, когда Саша тряхнул головой и локоть свой дал сестре. Она так и не поняла, хотел этим Белый сделать проще себе или ей, но, подумав совсем чуть, взялась за руку двоюродного брата.***
Проще не стало. Ни на грамм, ни на долю. Ни ей, ни Саше. Но они оба, вероятно, прослыли бы в глазах друг друга полнейшими глупцами, если б хоть на секунду подумали, что им и вправду полегчает. Анна все похороны не могла отвести взгляда от лица тёти Тани, что лежала в гробу у самых её ног — будто ждала, когда тётушка откроет глаза. В голове, покрытой платком, гудел басом голос батюшки, молитву об упокое читающий с таким искренним состраданием, что и не поверилось бы со стороны, что священник мог за такую духовность деньги брать. Всё давило. Тёмное небо, что в полдень не должно было мрачной белизной отливать, деревья с только раскрывшимися почками, но на кладбище казавшиеся вовек засохшими корягами, которые мёртвыми ветвями уходили в небо, и толпа безликая, вся в чёрном… Пчёлкина Сашу отпустила, чтоб на локте его не висеть тяжестью, прибавляющей килограммы к ноше на душе, но держалась всё равно в районе метра. Иногда, когда всё-таки получалось отвести взгляд от мёртвого лица тёти Тани, она поглядывала украдкой на брата. А он выглядел ещё хуже, чем тогда, когда Аня Белого у самого забора кладбища увидела — ещё бледнее, ещё безжизненнее. Один в один тогда походил на мать. Саша напоминал ей призрака. Батюшка читал молитву так, словно проглотил микрофон с колонками — вот как хорошо его было слышно. Кажется, и на другом конце кладбища можно было скорбеть под его молитву на упокой усопшей. Аферист в чёрной рясе покрестил воздух над тётей Таней, и за ним толпа, как зомбированная, повторила, после каждого крещенья голову к земле наклоняя. Анна перед собой крест начертила — точно такой же, какой сегодня с шеи своей перед самым выходом сняла. Она чуть не засмеялась в голос, когда священник последние слова Беловой проговорил. И хорошо, что удержалась, ещё бы неправильно поняли… Но у Пчёлкиной оттого из головы не пропало картины, как надевала поверх чёрной водолазки привычный тёмный пиджак, в будние дни не кажущийся таким траурным, и в гостиной поймала взгляды икон, стоящих на одной из полочек шкафа-стенки. Святые с нимбами за головами на неё смотрели ни то с презрением, какого, как Святые, допускать не должны были, ни то с жалостью. Ни той, ни другой эмоции по отношению к себе Анна испытывать не позволяла — даже рисункам на деревянных дощечках. И в знак протеста, не иначе, Пчёлкина посмотрела в глаза нарисованной женщине с покрытой головой — что именно это была за великомученица, Анна знать не знала — и с вызывающим прищуром сняла под её взором крест. Мол, ни к чему мне помощь твоя. Сама справлюсь. Полчаса, что к гробу подходили родные и близкие, говоря покойной Беловой последние слова, Пчёлкиной дались так тяжело, как не давался мученикам девятый круг Ада. Она скомканно что-то в мёртвое лицо тёти Тани сказала, — что-то про тоску и вечную память, — не зная откровенно, откуда в голове её нашлись хоть какие-то слова, и уступила место незнакомому мужчине, который, вроде, с Беловой на молочном комбинате работал. Саша к тому моменту уже стоял в стороне. Мама тоже. Но они не вместе были, что для Анны и стало удивительным. Она не дожидалась момента, когда гроб закроют, уложат в уже вырытую яму и начнут засыпать землей. Это, вероятно, было бы выше её сил, которые за время возвращения из Бенилюкса заметно поиссякли. Двоюродная сестра подошла ближе. Белов, которого хотелось по плечу потрепать в знак поддержки, у неё спросил: — Тебя подвезти? Анна почти спросила: «Куда?», но, поняв, что ответить на этот вопрос ей пришлось бы самой, поспешно прикусила язык. Потому, что сама не знала, куда бы собралась ехать. Призовин был предупрежден, что Пчёлкина ближе ко второй половине дня приедет, так что в театр могла и не торопиться — хотя должна была, как минимум, в силу своего положения, мчать к Петровскому парку. Но не хотелось. Домой тоже не собиралась… Но не оставаться же здесь?.. — Аньк, иди сюда, — позвала мать с глазами красными-красными, как вишня. И Пчёлкина чуть ли не впервые обрадовалась, что Берматова так привычно влезла в чужой разговор и избавила дочь от нужды с Саней делить один салон дорого авто. Анна на Сашу-призрака-Белова обернулась, наградила взглядом, какого бы к себе сама не потерпела, чтоб гордость не ущемить, и сказала: — Я доберусь сама. Спасибо. Брат кивнул. На миг Пчёлкиной почудилось, что он расстроился, что ему нужен был человек в машине, из-за одного присутствия которого с ушей спадёт тяжесть тишины и дышать станет проще. Но раньше, чем Аня успела подумать, чтоб Сашу догнать, сказать слова, которые бы невесть откуда пришлось брать, Белый уже двинулся по кладбищенской аллее. Анна не стала за ним идти даже вопреки сузившимся бронхам, едва пропускающим через себя воздух. Мама же медленно шагала прочь от места захоронения Татьяны Беловой, куда-то вглубь скопления могильных камней и крестов, от одного обилия которых темнело в глазах, а ноги переставали сгибаться. Пчёлкина виду о состоянии старалась не подавать, хотя и за плечом Берматовой шла, чтоб та и не увидела бледности, выступившей от испуга. Хотя, кого бояться? Мёртвых? Сюр какой-то… Аня не пыталась мать дёрнуть из мыслей раньше, чем она сама захотела из них вынырнуть. Сердце хоть и кололо, словно в нём незадачливый хирург иглу потерял, но девушка, молча, ступала по ухоженным дорожкам. Иногда металась взглядом к чужим плитам, хоть и не знала, для чего. Видно, чтоб мысли в этой тишине заживо не сожрали. — Витька чего не приехал? — Работы тьма, — соврала Анна. Ложь быстро выпалила, и та сразу зажгла на кончике языка, как каплями табака — теперь-то было, с чем сравнивать. Хотелось, чтоб мама поверила. И девушка, чтоб взглядом себя не выдать, посмотрела прямо перед собой, едва-едва хрустнула пальцами. Ни то дело было в зрении, которое стоило в ближайшее время проверить, ни то в откровенно гнусном вранье, но конца кладбищенской аллеи Аня не увидела. Только размытое серое «нечто», собранное из многочисленных мемориальных плит, деревьев, будто голых или, того ещё хуже, обгорелых, и верхушек Донского монастыря. А мать, к слову, и не стала пытаться на честность проверить. Только хмыкнула: — Санька ж приехал. — Ещё бы он не приехал, — фыркнула в ответ очень натурально. Мама, обычно на дыбы встающая после такого тона, в тот раз завела руки за спину и пробубнила: — Я в том смысле… Белов же нашел время. Пчёлкин тоже бы мог одну уж тебя не оставлять. — Он и не оставит, — жёстко отсекла, в слова свои вкладывая сразу два смысла, один из которых маме остался неясен. Но у Анны ком в горле, казалось, только переставший дрожать, заново нагноился, отчего руки в кулаки сжались в карманах пальто. — И, в конце концов, что я, маленькая? От кого на кладбище меня защищать? Пусть работает. Мама хмыкнула, когда Аня плечи распрямила себе насильно и в напускном равнодушии кинула: — А Белов… не мог не приехать. Всё-таки, не чужую ему соседку хоронили, а мать родную. И тогда Берматова, услышав в простых словах Пчёлкиной что-то такое, что ей одной стало важное, вдруг подошла к дочери и просунула руку под её локоть. Словно идти самой ей становилось сложно. У Анны пара-тройка нервных окончаний в черепной коробке бенгальскими огоньками, не приносящими в тот момент привычной радости, взвихрилась. Она на миг оступилась, с шагу своего сбиваясь, и на маму посмотрела. В глазах — вопрос, который прочитать и понять сможет даже конченный дурак. Мол, «что ты?». А мать, и без того верх своей слабости дочери продемонстрировав, махнула головой вперёд. Говорила идти, не тормозить. Делать вид, что привычно для обоих так — под ручку — ходить. Аня в напряжении одновременно серьёзном и пустом сделала шаг. Каблуки показались глиной, липнущей к камням дорог, а рука мамы на локте обернулась тяжестью — не большой, но ощутимой, от которой забивалась плечелучевая мышца. Было тихо, как и должно было быть на кладбище. Пчёлкина пыталась мыслями себя оглушить, но знала, что этот способ избежать беззвучия был крайне посредственен. Сама потом рисковала пожалеть. Пчёлка на груди краешками выточенных из серебра крыльев малость колола грудь. А потом будто обернулась живой и ужалила ровно в грудину, когда мама на выдохе сказала: — Отец у тебя похоронен на Марфинском. Место восемьдесят седьмое, аллея вторая. У Анны от услышанного будто воздух из груди выбили ударом, сулящим нокаут. Она в голове, разом загудевшей, прокрутила слова мамы и на неё обернулась. Маску сдержанности, какую всегда в присутствии матери надевала, будто кузнечным молотом дробило в осколки. А те в глаза всё лезли, планируя слепой сделать, не иначе. Берматова заметно сглотнула, отвернулась. Но девушка не позволила уйти вперёд. Она за локти взяла жестом, с которого сама бы из себя вышла, и остановила маму. У той прямо-таки на лице читалось недовольство, мол, «чего ещё ты хочешь услышать?». А Анна, у которой с каждым ударом сердце холодело, коченея и обращаясь в трупное, хотела только услышать ответа на вопрос: — Ты мне никогда этого не говорила. Почему сейчас? — А ты не догадываешься? — в защите огрызнулась мать и всё-таки руки вырвала. Пчёлкина не стала запястья ей удерживать, лишь взгляд на лице матери оставила. А то, наверно, клеймом на ней было. Екатерина Андреевна пробубнила, как ребёнок, не умеющий извиняться, как ребёнок, каким она, вероятно, в глубине души и была: — Не знаешь никогда, что завтра будет… Вот, Анька, подумала… Вдруг умру у тебя внезапно? А ты и знать не будешь, где Гошка-то лежит. Крёстного твоего, Владика, похоронили, Танюшку тоже. А больше и не в курсе никто особо… Ухаживать за ним некому будет, если и я окочурюсь. — Перестань глупости говорить, — проскрежетала Анна тоном человека, наивно верящего в то, что мысли, произнесённые вслух, материальны. Стало дурно ни то от собственной глупости, ни то от маминых слов. Она попыталась Берматову за плечо взять, но та быстро ушла от касания. Пчёлкина, чувствуя себя так, словно ей на публичное рукопожатие не ответили, пальцы сжала-разжала и спрятала руку в перчатке в карман пальто. Со скрежетом металлических листов, потёршихся друг о друга, в непривычной манере пробубнила: — Тебе только-только пятьдесят будет. Куда помирать собралась? — У меня на руках дети умирали, Анька, только родившиеся. Я видела, как совсем молодые, только с универа вышедшие пацаны, гибли. Да и Танька ненамного меня старше была. Так что, я ещё долго прожила в сравнении с ними всеми… — Мама, заканчивай. Она осекла так резко, что собственный язык казался ножом, скребущим по внутренней стороне зубов, что сразу стало ясно — слышать подобных фраз Анна не желала. Но то и не удивительно. Ведь сразу начинало казаться, что время, до тех слов казавшееся если не бескрайним, то очень большим в своих количествах, годах, стало малым. Сужалось до такого небольшого промежутка, что уже слышался где-то вблизи шум искусственной вентиляции лёгких, писк аппарата, считывающего пульс, а в нос давали запахи ампул морфина. Берматова усмехнулась, но не сказала больше ничего. Аня посмотрела на неё, на маму, с которой у неё частые склоки были, как правило, на ровном месте, на мельчайших спорах, но женщину родную. Имеющую такие естественные страхи уйти раньше желанного, с собой внезапно унести важные места, имена и даты, какие хотела, но не успела сказать… — Спасибо, что сказала, — проговорила Пчёлкина. А в горле — пустыня, песчинками липнущая к нёбу. Самый центр ладони заболел, словно в него ржавый гвоздь вбили, и Аня тогда уголки губ в улыбке, что могла откровенно мученической показаться, приподняла: — Я съезжу. — С Витей езжай, — таким же тоном, каким минуту назад сама Анна говорила, отрезала Берматова. — Нечего тебе там одной делать. — Ладно, — кинула спокойно, словно Пчёлкин только сидел и ждал, когда же жену сможет за МКАД увести, на Марфинское кладбище. А у самой девушки в предательстве гортань в узел скрутилась; было бы всё так просто… Мать закивала, только, кажется, обещанием этим успокоенная. Анна в ответ посмотрела. Ресницы тяжелели под гнётом слёз, обещающих от слишком резкого и мёрзлого порыва ветра по щекам скользнуть, и улыбнулась уголками губ. Видно, врать научилась достойно. И только, вроде, мама решилась Аню обнять, как из-за какого-то поворота, скрытого высоким и больно роскошным крестом выскочила — хуже чёрта из табакерки — тётя Наташа. Она, заметив мать с дочерью, ойкнула так весело, будто принцессу Диану застукала с любовником, не меньше: — А, от вы где! Я уж думала, уехали!.. — и засеменила к ним на ножках, что выглядели коротко, но достаточно жилисто. — Катюх, поехали. Помянуть ещё надо. Аня, не готовая тратить добрые полтора часа на поминки, тогда спешно обернулась к матери, что одновременно и нахмурилась, и снова лицом заметно погрустнела. Сказала: — Поезжай, — быстро кончая разговор, какой ей начинать совсем не хотелось. Анна маму удержала на расстоянии вытянутых рук. Чуть над локтями сжала, в глаза заглянула, чуть наклоняясь, и в каком-то спешном побеге от назойливой соседки кивнула. А Екатерина Андреевна с наивностью ребёнка моргнула глазами, что на контрасте с покрасневшей слизистой особенно выделялись: — Мы на связи, Аньк? — Разумеется, — кивнула в ответе на очевидный вопрос. Хотела взглядом поблагодарить ещё раз, но не смогла — выражение лица мамы показалось пустым, словно она мимо неё смотрела. А стучать в закрытую дверь Анна не собиралась. Она напоследок кивнула маме в надежде, что Берматовой этого движения головой хватило, чтоб принять его и за прощание. Потом отошла, руки сразу сжав на ремне сумки, и направилась на каблуках, не позволяющих спешить слишком сильно, к выходу с кладбища. Что-то комом в глотке чесало, как шилом, как самодельной заточкой из стекла, грозясь, если не порезать, то хоть кольнуть ощутимо, глаза мокрыми делая. Когда Аня поравнялась с тётей Наташей, за Берматовой и бывшей Князевой наблюдающей внимательнее, чем за мыльной оперой по ТВ-ящику, то попрощалась с соседкой: — До свидания. А женщина это самое шило, распарывающее мышцы в горле, перехватила поудобнее. И следующей фразой: — Аня, мужу своему «привет» передавай! — хорошенько её «пырнула». Пчёлкина готовилась поклясться, что в тот миг была близка к тому, чтоб на колени упасть и завыть. Удар пришел, откуда не ждала, и оттого стал сильнее, едва не лишая опоры под ногами. Когда лицо соседки вытянулось в удивлении, Аня поняла, что у неё с лица соскользнула маска сдержанно-скорбного спокойствия, и сама она тёте Наташе явила эмоции. Какие? Не знала — ей, в принципе, любой ответ был бы неугоден. Анна улыбку ей вернула до того, как тётя Наташа захлопала глазками и рот открыла в ясном Пчёлкиной вопросе. Взгляда даже не увела, когда пыль в глаза пустила, мягко стеля: — Передам. До свидания. И ушла. Хотя, как сказать — ушла… Скорее, убежала. Да так отчаянно, что ещё минуты две назад не могла предположить. Стук каблуков напоминал стук сердца, — работающего не только за саму Анну, но и за всех людей, под землёй лежащих — но будто в раз пять-семь замедлен был. Пчёлкина повода не дала думать, что тоска в глазах была не только от смерти тётушки. Так почему чувствовала себя так, словно у всех на виду разрыдалась, колени раздирая на пару с кричащим горлом? Стыдливый побег, который Аня видела точно со стороны, точно с парой спецэффектов, остановил звонок телефона в сумке. Она остановилась, но по инерции прошла ещё несколько шагов, отходя чуть от ворот Донского кладбища. Трубка вибрацией давала по стенкам сумки, облегчая поиски. Анна старалась просто дышать, чтоб на бьющих через край эмоциях не кинуть телефон на асфальт. Да так, чтоб все болтики, шурупчики под ногами разлетелись металлически-пластмассовым конфетти, чтоб симка отскочила на проезжую часть, а сам звук раздражающего пиликанья стих — по чуть-чуть, постепенно… Но вместо того Пчёлкина отыскала трубку среди листов сценариев, к которым так и не притронулась вчера, и, выдохнув, нажала на кнопку приёма звонка. Кинула, игнорируя подскочившее к горлу сердце: — Алло. — Здравствуйте, шестьдесят седьмая больница беспокоит. Можно было сбросить уже тогда. Возобновить бег, плюя на каблуки, узкое пальто и всё остальное, что помешать могло, но в голову не сразу шло, и к улице Вавилова кинуться ловить такси. Но Анна замерла, в следующую же секунду себя за неподвижность возненавидев искренне. А трубка продолжала сухо говорить мужским голосом, совершенно равнодушным к Пчёлкиной и мыслям, которым в черепной коробке места не было: — Меня зовут Королёв Аркадий Геннадьевич, я лечащий врач Пчёлкина Виктора. Этот номер мне оставил Филатов Валерий, сказал, что телефон принадлежит супруге Пчёлкина… — Это я, — произнесла Анна и голоса не узнала. Он, хоть и шёл изнутри, звучал чужим, охрипшим за секунды тишины. Словно ей кто-то жизненно важные связки перерезал, навсегда забирая возможность говорить привычно, тон голоса меняя на какой-нибудь простуженный контральто. — Прекрасно, — удовлетворенно хмыкнул Аркадий Геннадьевич. — Анна Игоревна, я прав? — Правы, — и снова. Говорила сама, но за неё — кто-то другой. — Прекрасно, — совсем расслабленно повторил Королёв. И до того, как Пчёлкина, у которой земля под ногами шатнулась палубой морского корабля, нарвавшегося на тайфун, пальцы рук не смогла расслабить от онемения волнения, врач наконец-то проговорил: — Анна Игоревна, мужа вашего мы двадцать минут назад перевели из реанимации в палату. Дышит он самостоятельно, находится в сознании… Так что, можете приехать, навестить его. — Скоро буду, — не думая ничуть, уверила Королёва Аня и сбросила. Подумала, что, наверняка, на том конце провода доктор выразительно посмеялся над частыми гудками самому себе под нос, и сразу после той мысли всё-таки направилась к главной дороге. Тучи гуще сошлись, поторапливая дождём, грозящимся в любой момент начаться. И, наверно, впервые за последние трое суток Пчёлкина хмурому небу была искренне рада.
