И видеть сны, быть может?

И становится море – черным, одиночеством волн полно; снова море – от края до края, всюду море – и только оно. (Хуан Рамон Хименес «Безмолвное мирозданье, ты, что меня окружаешь») *** Безымянный мальчишка склонился над недвижным телом Амане Мисы, осторожно провел тонкими пальцами по краю ужасной раны на животе девушки. От еще теплых кровоточащих внутренностей поднимался едва заметный пар. – Всегда ли ты настолько неосторожна? – с укором спросил Семьдесят седьмой. – Ты ведь ангел, да? – девушка печально вздохнула. Из уголка ее рта сбежала блестящая кровавая дорожка. – Ты пришел, чтобы забрать Мису? Мусорщик ничего не ответил. Хмыкнул, разглядывая собственные пальцы, перепачканные в крови. Красные следы были и на белоснежной рубашке, что не могло не огорчать. – Раз уж проснулась, вставай. Настало и твое время. Хочешь попрощаться? – хозяин котельной кивнул в сторону безвольно свисающего на цепях Ягами. – С ним вот. – Лайт? Он… – девушка закрыла глаза, голова запрокинулась, жалобно хрустнули поврежденные шейные позвонки. – Миса лучше будет верить, что это не Лайт. Бог жив и продолжает создавать новый мир. – Еще один печальный вздох. – Немного грустно, что Миса ему в этом уже не поможет… – И все же попрощайся, – Мусорщик провел рукой по спутанным золотистым волосам Амане, будто утешая. – Мне, в принципе, все равно. Не я дал тебе этот шанс. – Но что я ему скажу, маленький ангел, что? – Я бы сказал правду, а ты… думаю, ты скажешь то, что он захочет услышать. Или, может, то, что захочешь услышать сама? Люди странные существа… – поднялся, вытирая ладони о старый мясницкий фартук. – Ну, пойдем уже, пора. Семьдесят седьмой помог девушке подняться и с поистине достойным терпением держал ее руку, пока другой Миса неторопливо пыталась затолкать внутрь живота вываливающиеся внутренности. – Не очень красиво выглядит, – пожаловалась Амане, неловко зажимая ладонью отвратительную рану. Кровь безостановочно текла по животу, по бедрам, напоминая диковинное алое платье. Впрочем, таким нарядом вряд ли можно восхитить возлюбленного. – Не думай об этом, – Мусорщик сделал шаг, предлагая Мисе следовать за ним. – Здесь нет смысла стыдиться или сожалеть. Здесь вообще ни в чем нет смысла. *** Багровая пелена отступила, рассеялась дымкой. Осталась только темнота всех оттенков ночи. Здесь, на глубине мирового океана, было так спокойно. Вода плескалась внутри тела, вода была снаружи. Шустрые стайки рыб проносились мимо. А высоко – там, куда не доставал взгляд, – наверняка существовало что-то иное… возможно, даже небеса. Лайт думал о вечном – его мысли текли спокойно, а одержимость будто покинула разум. Слиться с бесконечностью, стать единым со вселенной – разве не это высшая цель божества? Смех зародился где-то в животе и, щекоча внутренности, поднялся волной к горлу. Смех словно душил изнутри – безумный, горький. Да что же это такое?! Что за идиотские мысли?! Слиться? Потерять себя? Разве нужны такие боги? Как могут решать судьбы мира те, кому неведомо различие между злом и добром, беззаконием и справедливостью? Бог не должен быть равнодушен – иначе это мертвый бог. Но все же ему не полагается сердце – иначе он становится человеком. «Почему для тебя так важно стать богом?» – голос Эла в голове едва слышался, но Ягами отчего-то сразу его узнал. «Потому что я могу это сделать», – подумал Лайт, погружаясь в бездну океана. Тонкая бледная рука появилась словно из ниоткуда, белизной своей кожи рассеивая окружающую тьму. Цепкие пальцы схватили Ягами за плечо и с силой дернули, увлекая куда-то… на поверхность? *** Безымянный мальчишка склонился к Лайту. Он был так близко, что Кира ощущал приторно-ледяной аромат смерти, исходящий от него. Удушливый ладан, тление, кровь, мерзлая земля, раскаленный металл… Сотни оттенков, символизирующие гибель, небытие, путь туда, откуда еще никто не возвращался. В неверном свете огня, да еще единственным глазом, трудно разглядеть все достаточно хорошо. Но Кира отчего-то был уверен, что еще никогда и никого не видел столь четко, до малейших деталей. Пергаментно-тонкую, бледную в молоко кожу; каждую мимическую морщинку на узком лице; недовольно поджатые губы; тени длинных светлых ресниц и безобразные разводы засохшей крови, запятнавшие траурную белизну. В Мусорщике не было красоты – только смерть, во всем ее величии и уродстве. Да и правда, он же ангел! Лайт рассмеялся, громко и легко – так, будто наконец-то понял нечто неимоверно важное. – Ну что, самопровозглашенный бог, ты готов уже назвать эту карту? – спросил Семьдесят седьмой тихим голосом. И даже сквозь безумный смех Киры каждое слово было отчетливо слышно. – Впрочем, этот вопрос должен задавать не я. – Он обернулся и кивнул кому-то, стоящему за спиной. – Амане Миса, подойди. Твоя роль еще не сыграна до конца. Девушка… женщина… нет, отвратительный труп с вываливающимися сизыми кишками. Мерзкое голое тело, покрытое глянцем темной крови. Сжечь! Развеять пеплом! Второй Кира больше не нужен миру. Так пусть поскорее исчезнет! Ягами дернулся на цепях, не в силах преодолеть в себе острое желание дотянуться до Мисы, сдавить ее горло и с наслаждением смотреть, как багровеет лицо, синеют губы, вываливается язык, закатываются налившиеся кровью глаза… – Я так хорошо тебя понимаю, – пробормотал Мусорщик с безумной улыбкой. – Но ведь можно придумать и кое-что получше. А пока, Амане… ты же хотела что-то сказать? – Да, – девушка кивнула. – Я… Лайт, можно Миса-Миса тебя поцелует? В последний раз… – Это отвратительно, – обнаженные мышцы щеки дернулись. Ягами закашлялся и сплюнул на пол кровавый сгусток. – ТЫ отвратительна. Амане всхлипнула, и сведенные судорогой пальцы плотнее зажали рану на животе. В брюшине влажно хлюпнуло и кровь запузырилась между пальцами, сбегая тонкими потеками по коже, падая на пол тяжелыми каплями. – Лайт может говорить самые жестокие слова, Миса все равно его любит и будет любить всегда. Все, что случилось… Лайт не виноват. Миса сама сделала такой выбор. Миса готова принести себя в жертву. Но скажи, мой прекрасный бог, ты хоть на миг любил меня? Щека Ягами снова дернулась. Белые зубы, не прикрытые больше кожей губ, казались особенно хищными. – Прощай, Лайт, – снова всхлипнула девушка. Встав на колени перед Кирой, Миса нежно и благоговейно прижалась губами ко все еще бьющемуся сердцу возлюбленного. Словно ставила свою печать на этом единственном комке плоти, неизвестно как удерживающемся на весу в пустой грудине. – Дура! – заорал Ягами, дергаясь на цепях, стараясь отстраниться как можно дальше. – Идиотка! Уродливая шлюха! Убирайся! Иди и сдохни! Глаза Амане наполнились слезами, губы задрожали, и девушка уже готова была рвануть прочь… – Столько проблем… – Мусорщик слегка повел рукой, и Миса упала на пол как подкошенная. – Почему из-за тебя, Ягами, мне приходится делать всю грязную работу самому? – мальчишка деланно вздохнул и с брезгливостью толкнул тело Амане босой ногой, переворачивая его на спину. Странная картина предстала затуманенному взору Лайта. Именно так, с безвольно раскинутыми руками и устремленными в пустоту глазами, Миса выглядела почти совершенной. Кровавые слезы струились по ее кукольному лицу, разорванная брюшина была похожа на ларец с сокровищами. – Ну, Кира, ты все еще с нами? – Семьдесят седьмой с интересом посмотрел на свою игрушку. – Напомнить тебе, что шинигами едят только яблоки? *** Багровая пелена перед глазами – словно мутное стекло. Смотришь на солнце – видишь гнилой апельсин. Хотя какое здесь солнце? Только огонь в печах, пляшущие на стенах тени и… этот, с дьявольской улыбкой – он тоже всегда здесь. Ягами вздрогнул, ощущая, как по спине пробежали колкие ледяные мурашки. Мертвая Амане лежала на полу вся в крови, ее живот пересекала ужасающая рана. – Этого не может быть… – шепот прошелестел по котельной, словно упавшие на землю сухие листья. – Ублюдок! Как ты посмел такое с ней сотворить?! – Я? – удивился Мусорщик, присаживаясь на корточки рядом с телом Мисы. – Можешь думать, как тебе угодно. А пока назови карту. Мне уже и самому любопытно, что из этого выйдет. Мальчишка отрешенно поглаживал кончиками пальцев тело Амане. В подобных прикосновениях не было эротизма или нежности – в них вообще не присутствовали хоть какие-то чувства. Это походило на привычку, на простое, ничего не значащее действие. Белые пальцы размазывали кровь, выписывая на коже абстрактные узоры. Этот тягуче-медленный, страшный в своей незамысловатости процесс будто гипнотизировал, прочно приковывая взгляд Ягами. – Ну же, самопровозглашенный бог, я жду твой ответ. Что ты видишь? Пальцы неторопливо провели по краю раны, все еще кровоточащей. Это удивительно, как в человеке может быть столько крови! И почему она никак не желает останавливаться? Под Мисой разлилась огромная глянцевая лужа, обтекая босые ступни Семьдесят седьмого, словно река – возникший на пути остров. – Я вижу сломанную куклу… – Ягами вновь закашлялся и долго не мог остановиться. Но Мусорщик был терпелив и не торопил своего гостя. – Я привязал ее к себе, а потом сам обрезал нити. Эта марионетка мне больше не нужна. – Хмм… Довольно интересно. Посмотрим, так ли это на самом деле? Рука мальчишки ловко скользнула меж краями раны – прямо вовнутрь, в теплоту и влажность распоротого брюха. Чавкающие звуки были так отвратительны, что Лайта чуть не вырвало. Кисть входила глубже, словно Мусорщик что-то искал во внутренностях девушки. Он бесцеремонно раздвигал края раны, вытаскивал наружу кишки, а потом снова копался в брюшине. При этом на его лице было такое скучающее выражение, что Ягами мутило еще сильнее. – Ах, вот она! – наконец улыбнулся Семьдесят седьмой. – Подарок был упакован слишком тщательно, как на мой вкус, – мерзко хохотнул, извлекая из тела девушки сверкающую белизной карту. – Итак… Фарфоровая королева в багряном одеянии безвольно сидела на полуразрушенном троне. Сломанное перекрестие кукловода валялось у ее ног, обрезанные нити были глупой пародией на свою былую суть. – Да! Я знал! – Ягами безумно захохотал, давясь кровью. – Я – бог! Я – истина! – Ты так в этом уверен? – хмыкнул Мусорщик и ловко перевернул карту другой стороной. – Ты видишь всего лишь одну из правд. Истина, мой друг, безгранична. Так почему каждый, кто прикоснулся к ее краешку, утверждает, будто познал ее целиком? Люди так забавны в своей ограниченности! На обратной стороне была изображена та же фарфоровая королева в багрянце. В одной руке она сжимала нож, а во второй – вынутое из собственной груди сердце. Жадно пожирая это сердце, она убивала себя, превращала в пустую оболочку. – Ты теперь понял, что Амане Миса кое в чем права? Это ее выбор, ее безумие, ее цена. Знаешь, есть такие оковы, которые человек может надеть только сам на себя. Любовь, одержимость, преданность, долг… Так ли это хорошо? Так ли это плохо? Истина абсолютна и безусловна, она не зависит от точки зрения и никогда не дает оценок. Может, поэтому нельзя утверждать наверняка, есть ли она вообще. Разве что спросить у бога, как думаешь? – Ты мошенник! Ты чертов трюкач! – вопил Кира. – Ты переделываешь правила по собственному желанию! Разве возможно выиграть в такой игре?! – Для бога нет ничего невозможного, – безумная улыбка мальчишки стала шире. Мусорщик приблизился к Ягами и медленно, словно растягивая удовольствие, вытащил из его развороченной грудины все еще бьющееся сердце. Комок живой плоти трепыхался на раскрытой ладони, блики танцующего в печах огня отражались на его поверхности и словно повторяли ритм ударов. Пум-пум, пум-пум, пум-пум… А потом для Лайта снова была черная пучина мирового океана, неторопливые мысли и горькая вода, мерно колышущаяся внутри тела. Когда рядом нет никого, ты можешь считать себя сильным. Когда рядом кто-то есть, ты можешь сильным быть. Всего лишь слова – не больше. Богу - единственному - не в кого верить, кроме как в себя самого. Это ли не квинтэссенция одиночества?