Wonderwall

      Wonderwall is somebody you find yourself thinking about constantly,

and you are completely infatuated with them;

someone who is the reason for your happiness; a soulmate; a forever lover.

POV Хёнджин

      С тех пор, как я вырос и перестал смотреть на жизнь глазами ребёнка, я часто ненароком замечал, что осуждаю себя за то, что доверяю людям и всегда прежде всего вижу в них хорошее. В тот августовский вечер, когда я изливал тебе свою израненную, потрёпанную душу ты прервал меня, сказав кое-что, о чём я думаю по сей день. «Некоторые люди не способны видеть даже в хороших, во всех смыслах этого слова, людях хорошее, поэтому не кори себя за то, что обладаешь сердцем, способным видеть хорошее в плохих».       Обычно я бы воспринял подобную речь со свойственным мне скептицизмом, но не в тот вечер. Не из твоих уст. Услышав это, я почувствовал, что меня выворачивает наизнанку, что с секунды на секунду меня прорвёт и наружу бушующим потоком выплеснутся все слёзы, подавляемые мной в период отрочества, с того года моей жизни, когда я осознал, что больше не могу так открыто проявлять слабость, которая, тем не менее, сковывала меня целиком.       Я повернул голову и мой взгляд застыл на твоём профиле, освещаемом уличными фонарями. Мы были знакомы всего несколько часов, поэтому он всё ещё был мне в новинку. Тёмная гладь твоих глаз отражала гладь воды и набережную, будто зеркало. Кольца в ушах блестели, словно отражая сияние звёзд, а вьющиеся волосы спадали на лоб. Тогда я понял, что влюбился. Забавно, что полюбил я тебя как будто бы раньше. И вот как это произошло. Вот как это было.

25 августа

19:03

             Я шёл, не зная, куда иду. Или куда хочу пойти. Или куда могу. Любое место назначения казалось нелепым, ведь я шёл один. Жутко хотелось разрыдаться. Идти, куда глаза глядят, и позволить слезам стекать на асфальт. Но даже мысль об этом казалась нелепой, ведь, пока я шёл один, люди вокруг шли бок о бок с кем-то. Друзья и родственники. Влюблённые. Родители и дети. У меня не было друзей, которые составили бы мне компанию. Я никогда не влюблялся настолько, чтобы гулять в сумерках, держась за руку. А моя мать осталась дома. Я ушёл, оставив её там одну, потому что не мог больше слушать, как она плачет.       Близилась осень, и дни становились всё короче. Я старался задержать свой взгляд на затухавшем закате, переходящем из багряного в бурый. Я шёл и смотрел, желая дойти до него, слиться с ним воедино. Я был готов поклясться, что не остановлюсь, пока это не произойдёт.       Даже если ты привык к чувству одиночества, свыкся с ним и научился его принимать, порой оно накатывало, чтобы попытаться тебя уничтожить. Это был один из таких дней.       Против воли я перевёл взгляд на проходящего мимо пуделя, который заставил бы меня улыбнуться, если бы на то были силы, а когда глаза вновь поднялись к небу, отчаянно хватаясь за ускользающий закат, тот уже потух.       И вместе с ним потухла надежда в моём сердце. Я почувствовал, будто падаю.       

25 августа

20:38

      Я не помню, как попал на тускло освещённую улицу и сколько пробыл там, сидя на асфальте и прислонившись спиной к двери закрытого или заброшенного цветочного магазина. Час? Два? Двадцать минут? Время идёт иначе, когда погружаешься в воспоминания. Словно тысяча снов, которые ты видел на протяжении ночи. Они вечны. Они длятся секунду.       Время так бы и продолжило ускользать у меня между пальцев, если бы не появился ты. Предыдущие прохожие, заметив меня, распластавшегося на асфальте, бросали лишь краткий презрительный или недоуменный взгляд, но быстро его отводили. Если ты слишком долго смотришь на страдание, ты становишься страданием — я знал это не понаслышке, поэтому и сам не искал чужого взгляда.       Я бы и не заметил компанию молодых людей с гитарами за спиной, проходящих мимо, если бы не твой взгляд, иной — пристальный и настойчивый. Он взывал к моему, он намеренно искал страдание, он был готов его впитать.       Меня это злило. Я исподлобья посмотрел на тебя в ответ, уподобившись хищному зверю в клетке зоопарка, рычанием отпугивающего публику, защищающего своё унизительное изолированное одиночество.       Ты был не из пугливых.       Похлопав друга по плечу, ты торопливо попрощался с остальными, которые до этого момента не обращали на меня никакого внимания, ведь были увлечены разговором. Но и от них не скрылся болезненный запах темноты, исходящий от меня. Они кивнули тебе и поспешили удалиться, пока он не проник им под кожу.       — Эй, ты порядке? — спросил ты, присев на корточки передо мной. Жёлтый свет старого фонаря осветил твоё лицо.       Ты был невероятно красив и робко задавал вопросы, на которые заранее знал ответ.              Моё лицо смягчилось. Ты это сразу заметил, и произнёс уже увереннее:       — Слушай, я знаю, что навязываюсь. Но я ни за что не оставлю тебя здесь одного в таком состоянии.       Не знаю, что я сделал. Может кивнул головой, может моргнул, может пробормотал что-то равнодушное. Но ты слегка улыбнулся.       — Хочешь, я что-нибудь тебе сыграю? — после долгой, неосязаемой, бесконечной и несуществующей паузы сказал ты, взглядом указывая на гитару за спиной.       Я осмотрелся — стемнело, и прохожих стало значительно меньше.       — Валяй. Тогда я хотя бы смогу притвориться, что плачу, потому что тронут музыкой.       Пока ты отвернулся, чтобы достать гитару из чехла, я вытер слёзы рукавом толстовки и предпринял жалкую попытку пригладить волосы. Понаблюдал за тем, как ты устраиваешься рядом, а затем услышал знакомую последовательность аккордов. До меня не сразу дошло, но когда ты начал бормотать под нос слова, чтобы убедиться, что играешь правильно, я не мог не закатить глаза.       — Ну же, не будь таким клише, — с театральным недовольством протянул я.       Ты удивился моей предвзятости и, усмехнувшись, возмущённо возразил:       — А ты не будь таким осуждающим, когда тебе поют песню.       А затем ты сыграл мне Wonderwall.       Так всё и началось.

***

      Я бы много чего хотел тебе сказать, но не знаю как. Потому что, быть может, ты станешь тем, кто спасёт меня.       Забавно, но именно эти слова прокручивались у меня в голове снова и снова, когда я смотрел на тебя. Ты, наверное, и не подозревал, что спасаешь меня одним своим присутствием. Столько людей, проходящих через наши жизни — и так мало тех, кто в ней присутствует. Если такие вообще находятся.       — Почему ты плакал? — наконец спросил ты. Теперь ты смотрел на меня, а я на поверхность воды, манящую своей безмятежностью.       — Ну, знаешь... Лиам Галлахер...       — Эй! — ты рассмеялся. Твой смех не был похож ни на что, что мне прежде доводилось слышать. — Я серьёзно.       Не помню, когда последний раз шутил. Не помню, когда последний раз кто-то смеялся над моей шуткой.       На секунду я сам не смог сдержать улыбку.       Но пришло время быть честным. А там, где честность, лишь у счастливчиков улыбка не спадает с губ.       — Моя мать в депрессии, — сказал я. Первый раз вслух.       Боковым зрением я заметил, как ты нахмурился, но продолжил слушать.       — Уже давно, но становится только хуже.       Я замолчал, будто мне самому нужно было осмыслить сказанное, и, выждав минуту, ты ответил:       — Мне жаль. Должно быть, это тяжело для тебя.       Я было подумал, что мне послышалось, настолько меня удивили твои слова. Подобно тому, как смерть забирает жизнь не у умершего, а у того, кто его потерял, депрессия моей матери настолько же не волновала её, как хоронила меня заживо. Но никто не говорит об этом, потому что ты здоров, ты ещё способен шутить и слышать смех в ответ, ты ещё способен видеть красоту в закате.       Ты, Хёнджин, ещё способен чувствовать, словно цветы расцветают внутри тебя, когда незнакомец понял тебя, сказал тебе именно то, что ты хотел услышать.       — У нас больше никого нет, и сегодня я понял, что отныне моя жизнь зависит только от меня. Только я, и больше никто другой, может что-то исправить. Должен исправить, — это осознание всё ещё давило. — Поэтому я плакал.       Хотя я впервые рассказывал об этом кому-либо, никогда ещё мать не казалась такой далёкой, даже непривычно чужой. Как и маленькая квартира, насквозь пропитанная запахом сигаретного дыма. Чужой она была всегда.       Ты опустил взгляд. Я грустно ухмыльнулся:       — Ты думаешь, что я ребёнок, не так ли?       — Сколько тебе лет? — спросил ты.       — Семнадцать.       — А сколько тебе было, когда всё это началось?       Год назад. Два. Прежде, чем я родился. Прежде, чем родилась моя мать. Я выдохнул:       — Тринадцать.       Ты встряхнул головой.       — Ты и есть ребёнок, — ты был зол, но не на меня. — Никто не готов столкнуться с таким в тринадцать. Никто не должен быть готов принять это в семнадцать.       Я последний раз провёл пальцем по поверхности гладкого камушка, который держал в руке так долго, что он стал тёплым, слившись с температурой моего тела, чудом сохранявшего тепло в этот предосенний вечер благодаря тебе, и бросил его в воду. Освободил. Вынужденно избавился. Этот камушек — моё детство. Этот камушек — отголоски того, чего уже давно нет.       — Ну, придётся. Если я, конечно, хочу выжить.       Ты снова замолчал. Я прислушался к твоему ровному дыханию. Я представил нас, стоявших на этом же самом месте зимой. Снежинки в твоих волосах. Пар, исходящий изо рта, когда ты выдыхаешь. Варежки, которые не греют руки. Я, прижимающий их к себе, потому что это-то должно сработать.       — Думаю, я должен.       Ты смотришь на меня изумлённо. Я не знаю, почему, ведь я — сплошное неведение, но нависающая над нами Вселенная знает, что ты удивляешься, как можно рассуждать так о жизни в семнадцать лет. Ты желаешь, чтобы я хотел жить, а не считал это своим долгом.       Как, быть может, в глубине души желаю и я.       А потом твои брови падают вниз, и ты становишься похож на ангела-хранителя. Твоя защита обволакивает меня, когда ты прижимаешь меня к себе. На мгновение моя слабость, моя боль спадает с моих плеч, потому что ты готов забрать её себе, придержать, дать мне упасть, чтобы потом я поднялся снова.       И я говорю. Рассказываю тебе всё и обо всём, от первого на моей памяти приступа одиночества в шесть лет до задиры в седьмом классе, который сделал школу для меня такой же невыносимой, как дом. От бессонницы, которая гнала меня по безлюдным тёмным улицам ночи напролёт до каждого мужчины матери, которого я отчаянно хотел назвать отцом. Они приносили с собой луч света и принимали моё доверие, а вскоре оставляли боль и разочарование, разруху и пустоту, а доверие ребёнка не стоило и того, чтобы его заметить, что уж там предать.       «Некоторые люди не способны видеть даже в хороших, во всех смыслах этого слова, людях хорошее, поэтому не кори себя за то, что обладаешь сердцем, способным видеть хорошее в плохих».       И я снова плачу, и я растворяюсь в тебе. Я не чувствую твоих рук, но мне кажется, что они крепкой хваткой застыли на моей шее. Я не чувствую твоего запаха, и в то же время чётко ощущаю твоё присутствие.       Щекой я утыкаюсь в шов твоей клетчатой рубашки. Я только что видел её, мне казалось, что я могу представить, какова она на ощупь. Мой мозг перебирает материалы — фланель, хлопок, флис, но всё не то. Твои плечи жёсткие, словно асфальт. Словно камень. Словно бетон.       Стена.

      И, в конце концов, ты — моя чудесная, неприступная стена.

      Я падаю.

***

26 августа

06:43

      Меня обжёг внезапно появившийся луч солнца. Я закрыл лицо рукой и отвернулся.       Перевернулся.       Я огляделся. Каменные ступени служили мне подушкой, трава — простынёй. В то утро, когда я очнулся, словно воскреснув из мёртвых, я умер. Потому что почувствовал, что потерял рассудок. Потому что понял, что тебя не существует.       Я буду думать о тебе всегда. После объявления отбоя в психиатрической больнице разум будет безуспешно вырисовывать твой облик, в надежде, что ты вернёшься. Утром и в ускользающий полдень я буду сверлить взглядом стену, ведь, могу поклясться, на них стираются и появляются снова до тошноты знакомые строчки.        Wonderwall — песня британской рок-группы Oasis, написанная Ноэлем Гэллахером и исполненная его братом, Лиамом. Была выпущена в качестве сингла в октябре 1995 года. Значение названия и смысл песни остаются открытыми для интерпретации, однако сам Ноэл в интервью 1996 года дал слову такое определение, как «вымышленный друг, который придёт и спасёт тебя от самого себя».