500° по Цельсию

16 октября

— Какой ужас. Чем я вообще занимаюсь, чёрт возьми? — пустил истерический, почти беззвучный смешок Осаму, сжимая в ладонях ещё тёплый от работы объектив фотоаппарата. Шатен сидел у себя в комнате, уткнувшись в экран ноутбука, и бесцельно листал сотни снимков, сделанных за последний месяц. Да, после того случая, это стало его новым, почти что навязчивым хобби: фотографировать всё и всех подряд — от случайных прохожих и заброшенных скамеек до одноклассников, застигнутых врасплох. Архив разросся до пугающих размеров, и в этой цифровой груде порой тонуло что-то действительно стоящее. Прокручивая бесконечную ленту лиц и пейзажей, Дазай почти механически нажимал на кнопку удаления. Смазанный кадр — удалить. Неудачный ракурс — удалить. Слишком банальный закат — удалить. Рука двигалась на автомате, пока его взгляд не наткнулся на один конкретный кадр и не замер, будто натолкнувшись на невидимую стену. Фотография Достоевского. Снятая украдкой, из-за угла школьного коридора. Фёдор стоял в профиль у высокого окна на втором этаже, прислонившись лбом к прохладному стеклу. Свет пасмурного октябрьского дня мягко очерчивал линию его скулы, кончик носа, длинные ресницы, опущенные вниз. Он не улыбался, не хмурился — его лицо было отрешённым, погружённым в собственные мысли, какие-то далёкие от суеты школьных стен. В руке он сжимал книгу, а за окном клубились тяжёлые, серые облака. В этом кадре не было ни капли привычной язвительности или холодной насмешки. Только тишина и какая-то неуловимая, глубокая задумчивость. — Как же повезло, что он тогда меня не заметил, — прошептал Дазай, и уголки его губ сами собой потянулись вверх в лёгкую, непроизвольную улыбку. Палец замер над кнопкой удаления, затем медленно опустился. Вместо этого он дважды кликнул по снимку, открыв его в полном размере, и долго-долго смотрел, будто пытаясь разгадать загадку, запечатлённую в пикселях. Идея пришла внезапно, озарив его, как вспышка. Она была одновременно безумной и очаровательной. Осаму выпрямился на стуле, его глаза заблестели с новым, почти детским азартом. Он быстро подключил камеру к компьютеру, нашёл тот самый файл и отправил его на печать на небольшой, но качественный цветной принтер, стоявший в углу комнаты. Жужжание принтера заполнило тишину. Через два часа Осаму уже любовался результатом. У него в руках была не просто закладка, а маленькое произведение искусства, сделанное своими руками. Он взял плотный лист белого картона, аккуратно обрезал его по размеру, а на лицевую сторону приклеил засушенные веточки лаванды, которые когда-то собирал на даче у бабушки. Их нежный сиреневый цвет и тонкий, едва уловимый аромат казались ему удивительно подходящими. А в самом низу, под слоем прозрачной скотч-ленты для защиты, красовалась та самая фотография Фёдора в профиль, уменьшенная до миниатюрного, но отчётливого размера. Он повертел закладку в пальцах, ловя свет от настольной лампы. Получилось… мило. И безумно. И безнадёжно сентиментально. — Он бы сказал, что я «долбаный маньяк», если бы это увидел, — громко рассмеялся Дазай сам себе, уже даже не пытаясь скрыть или подавить этот странный приступ нежности. Факт был налицо: этот вечно язвительный, невыносимо умный и до жути интересный парень вызывал у него самую искреннюю, самую беззащитную улыбку. И Осаму позволял себе эту слабость, здесь, наедине с собой, держа в руках это хрупкое доказательство своих чувств.

***

Конец октября выдался промозглым и ветреным. Достоевский, закутавшись в шарф, остался дежурить в классе один — его сосед по парте, принципиальный и ответственный Куникида, ушёл раньше на дополнительные занятия по химии. Фёдор методично выполнял обязанности: вытерл с доски меловую пыль, расставил стулья, подмел пол. В опустевшем классе было непривычно тихо, лишь за окном завывал ветер и шуршали опавшие листья. — Фух, осталось окна закрыть и всё, — с лёгким удовлетворением констатировал он, подходя к первому из рядов высоких окон. Его взгляд скользнул по подоконнику, и движение остановилось. На широком деревянном выступе, там, где обычно ничего не лежало, покоился предмет, явно чужой. Что-то чёрно-сине-белое. Любопытство пересилило. Фёдор подошёл ближе и наклонился. Это была книга. Довольно потрёпанный, много раз читаный томик в твёрдой обложке. Он взял её в руки, перевернул. «Хирург», Тесс Герритсен, — прочитал он вслух титул. — Неплохо. У кого-то хороший вкус. Но чья она? Логичным было проверить форзац. И там, на внутренней стороне обложки, аккуратным, но уверенным почерком красовалась надпись: «Дазай О.». Буква «О» была выведена с характерным, чуть вычурным завитком. — Пф, ну тогда понятно, — фыркнул Фёдор, закатив глаза, но при этом непроизвольно приоткрыв книгу. Страницы были чуть потрёпаны на углах, что говорило о неоднократном прочтении. Он машинально пролистал её, вдыхая знакомый запах старой бумаги и типографской краски. И вот его пальцы наткнулись на то место, где чтение предыдущего владельца, судя по всему, прервалось. Закладка. Не простая бумажная полоска, ручной работы. Белый картон, нежные засушенные соцветия лаванды… и его собственное лицо в профиль, смотрящее куда-то вдаль за стеклом. Время для Фёдора словно остановилось. Он замер, держа в руках книгу и впиваясь взглядом в миниатюрное изображение самого себя. В голове поднялся настоящий хаос из противоречивых эмоций. Что он сейчас чувствовал? Радость от того, что стал объектом чьего-то, пусть и странного, внимания? Смущение от интимности этого жеста — его фото, заботливо сохранённое и использованное таким образом? Испуг от осознания, насколько глубоко это всё зашло? Гнев на наглость и вторжение в личное пространство? Или всё это вместе, сплетённое в один тугой, сбивающий с толку узел? — Ты долбаный маньяк, Дазай, — лицо его стало совершенно бесстрастным, маской, за которой бушевала буря. Щёки, однако, снова предательски начали теплеть. — Но… эту книгу как минимум надо отсюда забрать, — наконец выдавил он из себя, голос прозвучал чуть хрипло. Руки, державшие книгу, заметно дрожали. Он швырнул её в свой рюкзак, будто она была раскалённой, наспех закрыл последние окна, выключил свет и почти выбежал из класса, хлопнув дверью. Весь путь домой Фёдор прокручивал в голове эту дурацкую закладку. Его шаги отмеряли чёткий, нервный ритм по асфальту. И вместо того чтобы свернуть к своему дому, его ноги сами понесли его к соседнему, знакомому до боли крыльцу. — Убейте меня, — прошептал он с какой-то обречённой, ироничной улыбкой, стоя перед дверью дома Дазая. Он собрался с духом и постучал — чётко, три раза. Прошло несколько томительных секунд. Потом щёлкнул замок, и дверь приоткрылась. На пороге возник Осаму. Увидев Фёдора, он буквально окаменел. — Здрас… те, — выдавил он, и это прозвучало как предсмертный хрип. Все внутренности у Дазая ушли в пятки, ноги едва не подкосились. Он ненавидел это животное, всепоглощающее чувство паники и стыда, но в тот же миг осознал, что лишь оно — это леденящее, электризующее потрясение — заставляло его чувствовать себя по-настоящему, до кончиков пальцев, живым. — Ага. Давно не виделись, — сухо начал Фёдор, избегая прямого взгляда. — Эм… Я книгу твою принёс. Вот. — Он протянул том, будто передавая что-то опасное. Дазай автоматически взял её. Его мозг отчаянно пытался сообразить, что произошло. Книга. Окно. Закладка. — А… я её на подоконнике всё-таки забыл, да? — голос Осаму звучал неестественно высоко, он пытался сохранить хотя бы видимость невинности. Фёдор лишь молча кивнул, и это молчание длилось мучительно долго — целых пятнадцать секунд, в течение которых Дазай чувствовал, как земля уходит у него из-под ног. И тогда собеседник нанёс финальный, точный удар. — Классная закладка, кстати, — произнёс Фёдор. Его губы медленно, неотвратимо расплылись в той самой, знаменитой, язвительно-самодовольной ухмылке, которая сводила Осаму с ума. В глазах вспыхнули насмешливые искорки. — О Боже, — сдавленно, полным ужаса шёпотом выдавил Дазай. Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли. Он резко, с громким стуком захлопнул дверь прямо перед носом ошеломлённого Фёдора. — Э-эй! — раздался из-за двери возмущённый, но явно довольный голос. — Я же её всё равно видел! А вот так делать при гостях невоспитанно, Осаму! Фёдор произнёс это нарочито громко, чтобы его точно услышали за дверью, и, повернувшись, зашагал к своему дому, на его лице играла та самая, безошибочно узнаваемая, победоносная ухмылка. И только отойдя на несколько шагов, он осознал, что минуту назад назвал Дазая по имени. Просто «Осаму». Без фамилии, без издевки. И от этой мысли что-то странно ёкнуло внутри. А за закрытой дверью тот самый Осаму не пошёл в комнату. Он просто бессильно сполз по косяку на пол в прихожей, обхватил колени руками и прижал к ним горячий лоб. Тихий, сдержанный, почти истерический смешок вырвался из его груди. Щёки и уши пылали таким жарким румянцем, что, казалось, могли осветить темноту прихожей. Он сидел так, качаясь из стороны в сторону, пока волны смущения, стыда и какого-то дикого, необъяснимого восторга накатывали на него снова и снова. — Как можно быть таким… ТАКИМ…? — прошептал он в пустоту, потирая переносицу дрожащими пальцами. Сердце стучало где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. И именно это — этот хаос, это унижение, эта невероятная, дурацкая острота ощущений — мотивировало его жить, дышать и снова искать повод для новой стычки. Потому что иначе было просто невыносимо скучно.