Rette mich / Спаси меня

      Воронов напомнил о себе внезапно. Посреди ночи Рому разбудил звук нового сообщения, прогремевший в густой тишине сентябрьской ночи. Костик решил написать, что видел Мая в университете. Что тот интересовался им, Ромой. Спустя три месяца, минувших с их последней встречи.       «На коляске, прикинь? Я думал, про ноги врут, а нихера. Реально инвалид» — три предложения ножом полоснули по сердцу. Надавили на больную мозоль. Разбередили старую рану, не затянувшуюся до конца.       Рома сидел на расстеленном диване, глядя в окно, из которого на него светил серебряный месяц. И думал о том, какую страшную ошибку он совершил. Как в один день сломал две жизни, махом разрушив мечты о призрачном счастье.       Положил телефон возле подушки, лег, понимая, что дело, в общем-то, бесполезное, все равно уже не заснет. Долго и безуспешно ворочался, так что короткая простынь сползла куда-то в область ступней. Воспоминания о первых днях этого лета впивались в горло стальной хваткой и душили, душили, душили. Сколько раз он говорит себе, что невиновен. И каждый раз понимал, что виноват.       Через час безумных метаний, Рома наконец встал, прошаркал на крошечную кухню старой хрущевки, открыл форточку, чиркнул спичкой, поджигая сигарету самой дешевой марки. Безумно хотелось повернуть время вспять. Отказать в роковой встрече, уехать к маме на лето, как обещал, поехать с Костиком на дачу — ведь тот звал, причем не единожды. Словом, сделать что угодно, лишь бы не очутиться с Маем на злополучном шоссе.       На улице тихо. Только где-то вдали слышался лай собак, по дороге, скрытой за девятиэтажкой напротив, время от времени проезжали машины. Рома вспоминал, как полгода назад они с Маем, точно такой же ясной, прохладной ночью, шли пешком с озера, мокрые насквозь, с утопленным Маевым телефоном и пустым ведром, предназначавшимся для рыбы. А на следующий день оба слегли с температурой. В Ромкиной конуре, потому что заботливая мамаша Мая благополучно свалила в Италию, прихватив с собой его ключи от общего дома.       Рома отряхнул пепел, затушил истлевшую сигарету. Глянул на телефон, брошенный на столе. Значит, Май о нем вспомнил? Почему сейчас? И чего теперь ждать? Двух амбалов, которые закинут в машину, увезут куда-нибудь в лес и поминай, как звали? Или…       Рома закрыл форточку и еще некоторое время вглядывался в темноту ночи за окном. Что «или»? Мая обидели. Сильно обидели. А он явно не из тех, кто сумеет простить предательство.       В мерзком настроении и с тяжелой от мрачных мыслей головой, Рома вернулся в постель, лелея надежду забыться сном. И действительно заснул. И видел во сне светлые волосы, разметавшиеся по сбившейся от времени подушке, тонкие губы, соблазнительно приоткрытые в порыве страсти, и карие глаза, смотрящие с вызовом и любовью.       

***

      Утром Рома проснулся уже уставшим. Голова раскалывалась, ночное происшествие в свете дня казалось страшным сном. Кое-как продрав глаза, он потянулся за телефоном и тяжело вздохнул: нет, не приснилось. Сообщение на месте, Май действительно о нем вспомнил.       Из лишенного занавесок окна, глаза слепили лучи яркого осеннего солнца. Рома чихнул. Вытащил из-за дивана свалившуюся ночью подушку и уныло прошаркал в ванную. Очередной мерзкий день начался.       Не успев толком позавтракать, перехватил залежавшееся яблоко, наскоро оделся, за неимением лишнего времени натянул разные носки — все равно в закрытой обуви не видно — накинул ветровку и пулей выскочил из квартиры.       На остановке, пока ждал припозднившийся транспорт, снова закурил сигарету. Мерзкая привычка, Катя говорит, надо бросать, а он не может. Чувствует, что, если перестанет курить, банально сопьется, заменив табачное успокоительное алкогольным. И вообще, Катя много чего говорит. Многое пытается в нем исправить: стиль одежды, речь, привычки. На ужин овощи вместо мяса, утренние пробежки вместо приятной неги в постели, на работе милая улыбка вместо мрачного «здравствуйте, что будете заказывать?» произнесенного тоном ненавидящего всех и вся брюзги. Ладно, насчет последнего она, может быть, и права.       От нечего делать, Рома принялся топать на месте, ходить туда-сюда, как заведенный, лишь бы не стоять столбом среди бабушек. И краем глаза наблюдал за кипящей жизнью двора: вон первоклашки, с огромными, перевешивающими их рюкзаками, живо семенят к первому уроку. Вон, на детской площадке молодая мамочка с засаленной коляской, сидит на скамейке, нехотя качает коляску ногой, сбрасывая на еще зеленую траву сигаретный пепел.       Рома ненавидел их застывший во времени район, тонувший в повседневной серости, под гнетом пожилых алкашей, толпившихся у единственного на три двора магазина, сплетен бабушек у подъездов и изредка мелькавших женщин с колясками.       Удивительно, что раньше Рома не замечал этой унылости, присущей большинству старых спальных районов. Не обращал внимания? Или яркие краски его собственной жизни перекрывали бесцветную меланхолию окружающего пространства?       В автобусе Рома плюхнулся на дальнее сидение у окна, вставил в уши наушники и закрыл глаза, чтобы не видеть проносившиеся за окном пейзажи ненавистного города. В паузе между песнями, когда одна уже закончилась, а вторая еще не началась, услышал какой-то шум. Открыв глаза, понял, что виновницей переполоха стала глубоко беременная женщина, стоявшая у окна. Две пожилые особы, судя по выражению лиц и активным махам руками, яростно возмущались невоспитанности молодого поколения. «А ему что? Наушники всунул и плевать хотел, что тут будущая мать и ей тяжело» — полетело в его сторону. Рома закрыл глаза и, прислонившись головой к замызганному стеклу, нажал кнопку Play. Им надо, пускай уступают. Он слишком устал, слишком истощился морально, чтобы испытывать сопереживание или чувствовать стыд за свое поведение.       Он вышел на своей остановке, даже не взглянув на сердобольных старушек, и нехотя поплелся в ресторанчик с веселым светящимся логотипом над козырьком — любимому месту работы.       — Волков, почему опаздываем? — с порога прицепился Стас. — Или правила устава тебя не касаются?       — До открытия десять минут, — буркнул Рома.       В раздевалке уже пусто, ребята разбежались каждый в свой угол, готовить рабочие места к началу смены. Он бросил вещи в свой шкафчик, натянул фирменную футболку и скривился при виде веселенького красного козырька. Козырек полетел на дно рюкзака. А Стасу Ромка соврет, что дома забыл.       Он ненавидел свою работу за дебильную форму, низкую зарплату и самодура-администратора. За необходимость ежедневно общаться с людьми и выслушивать идиотские претензии по поводу количества мяса в бургерах и свежести картошки фри. Не о такой жизни мечтал, два года назад поступая в государственный университет. Будущий юрист кричит «свободная касса». Смешно. Так смешно, что хочется плакать.       Когда Ромка появился у прилавка, Катя протирала стол выдачи сухим бумажным полотенцем.       — Я тебе вчера звонила, — сказала вместо приветствия. — Трижды, вообще-то. Трудно было перезвонить?       — Вылетело из головы. Сосед сверху затопил, представляешь? Полночи провозились с ведром и тряпкой, — машинально соврал Рома.       Никакого потопа, конечно, не было. Ему просто не хотелось брать трубку. Особенно, если звонила Катя. Она бы настаивала на совместно проведенном вечере или посиделках с ее же друзьями, которых Ромка на дух не переносил. Все правдоподобные отмазки он давно исчерпал, поэтому просто не поднимать было единственно верным решением.       — Ясно. А я хотела тебя в гости позвать, ко мне Маринка с Никитой приходили, посидели бы вчетвером.       Рома хмыкнул. Что и требовалось доказать.       — Сегодня после работы идем с ними в кино. Все вместе. И это не обсуждается, — припечатала Катя, пересчитывая деньги в кассе. — Ты вообще перестал проводить со мной время. А я девушка, между прочим, и хочу твоего внимания.       — Кать, мы же это обсуждали. Нам не обязательно находиться вместе двадцать четыре часа семь дней в неделю.       Катя посмотрела на него таким взглядом, что Роме сделалось не по себе. И ушла, красноречиво демонстрируя, что его слова задели ее до глубины души.       День проходил буднично-серо. Рома обслуживал клиентов, оформлял заказы на бургеры и знаменитые пирожки, выслушивал недовольство старушки, заглянувшей в ресторан быстрого питания с малолетним внуком. Объяснял местному забулдыге, что заведение это приличное и алкогольных напитков у них в меню нет. Нарвался на ссору с клиентом и безучастно наблюдал, как Стас, спасая его же, Ромкину, шкуру, отговаривает недовольную женщину изливать гнев в книге жалоб и предложений.       — Еще раз, Волков, такое повторится, вылетишь отсюда, как пить дать. Понял? — прошипел Стас сквозь зубы, спровадив оскорбленную клиентку.       — Понял, Станислав Викторович. Больше не повторится.       Или повторится. Желающих вкалывать за гроши не то чтобы много — все равно не уволят. Не смогут позволить такую роскошь в условиях сильной текучки кадров.       Небо за окном затянули серые тучи. Поднялся ветер, треплющий тонкие ветки молодых деревцев, посаженных вдоль дороги. В ресторан забежала парочка, ребята лет по шестнадцать. С чувством приятной ностальгии, Рома наблюдал за девушкой, которая не зная, как поступить, потянулась за кошельком. И как парень торопливо ее одернул, настояв на оплате заказа. Ребята взяли не много: вишневый пирожок, молочный коктейль и американо (самый дешевый, догадался Рома). Но сам поступок произвел на девушку впечатление.       Когда посетителей совсем не было, Катя принесла большую порцию кофе и бургер.       — На, работник года, поешь. На тебе скоро форма как на вешалке будет болтаться. Я тебя подменю.       — Спасибо, — улыбнулся Рома только губами и буквально сбежал в комнату отдыха.       Если разобраться, Катька, в принципе, неплохая. Простая, как две копейки, по-своему заботливая, с банальными ценностями в виде семьи, друзей и какой-никакой стабильной работы. Все остальное ее не волнует.       Рома отпил кофе и улыбнулся. Несмотря на редкие встречи вне стен ресторана, она запомнила, что он кладет две ложки сахара. А вот какой кофе любит она, Рома, стыдно признаться, не знал. То ли латте, то ли эспрессо, то ли вовсе зеленый чай.       Зато посреди ночи готов был ответить, что Май каждое утро выпивал две кружки американо. И упаси боже добавить туда сахар.       Рома вспомнил, как поил Мая кофе в своей ободранной халупе. Как Май морщил нос, ругая дешевую марку, но все равно пил. Как притащил Роме пачку настоящего бразильского напитка, чтобы тот «хотя бы раз в жизни попробовал качественный кофе».       Когда-то имя Май вызывало бабочки в животе. Теперь от его упоминания по спине пробегала дрожь.       Дожевывая резиновый бургер, Рома заметил пропущенное сообщение от Кости, вдруг ощутив, как внутри все судорожно сжалось. Но тревога по крайней мере пока, оказалась ложной. Костик просто предупредил, что заскочит после обеда. А между тем, на часах начало третьего.       Расправившись с едой и выпив кофе залпом, Рома вернулся за кассу. Кошмар под названием «рабочий день» продолжился.       С Катей в тот день общались мало. Она бегала с поручениями Стаса — проверяла сроки годности полуфабрикатов, контролировала чистоту техники и кухонных работников, сверяла остатки продуктов. Стаса переводили в центральный ресторан, на повышение, вот он и готовил ее, как самого опытного работника, на свое место.       Рома откровенно скучал. Бросая редкие взгляды на циферблат настенных часов, решил, что у тех, должно быть, садилась батарейка: стрелки двигались чудовищно медленно.       Костик появился после пяти. Растяжимое же у него понятие обеда. Веселый, растрепанный, с рюкзаком за плечами.       — Дарова, — пожал руку, воровато заглядывая Ромке за спину, кого-то выискивая на кухне. — А че, Алены нет?       — И тебе здрасьте. На больничном твоя Джульетта, до конца недели точно не будет.       Костя на глазах погрустнел.       — Что-то серьезное?       Ромка пожал плечами.       — Вроде бы простудилась. А вообще, не знаю, я не спрашивал. Сам позвони, она обрадуется.       — Думаешь? — и, не дожидаясь ответа, выдал: — Ладно, это потом. Дай мне че пожрать и кофе недорогой. Тебя на десять минут отпустят или через прилавок будем общаться?       Они устроились за столиком в дальнем углу ресторанчика. Костя накинулся картошку с каким-то соусом, в то время как Рома потягивал остывавший кофе. Ему не терпелось расспросить Костю про Мая: как он, зачем появился в универе, что именно спрашивал, как выглядел? Но стоически терпел, не поддаваясь праздному любопытству. Костя не знал, какого рода отношения их раньше связывали, не стоило провоцировать ненужные подозрения.       — Был сегодня на парах? — невзначай поинтересовался Ромка.       Костя кивнул.       — Свалил с последней лекции. Ну его нахер, все равно ни черта по теме не говорит, а байки из жизни пускай жополизы слушают. Короче, Ромыч, нас так самостоятельной работой завалили, пиздец. По международке задали эссе на тему развития доктрины чего-то там, прикинь? Эссе, бля, на восемь страниц. Я им че, светило юрисдикции?       — Юриспруденции, — машинально поправил Рома.       — Ну да, я это и имел в виду, — кивнул Костик, не отрываясь от еды.       А Рома понял, что скучает по университету. По лекциям, преподавателям, по бестолковым практосам, на которых они все равно ничем полезным не занимались, но ходили исправно, чтоб не заставили отрабатывать. Даже по одногруппникам он соскучился. А, впрочем, нет, как раз от них он по-настоящему рад был избавиться. Удивительно, пока учился, ненавидел каждый учебный день, а после отчисления душа тянется обратно, за старую, исписанную синими чернилами парту.       Капелька соуса полетела на светлые джинсы, Костик чертыхнулся, схватившись за салфетку в попытке убрать следы случившегося конфуза.       — Прикинь, пятно осталось, — пожаловался он, угрюмо рассматривая потемневшую жирную кляксу. — Пиздец, блин, новые джинсы. Ну тя нахер с твоим фастфудом.       Ромка ухмыльнулся.       — Мы с фастфудом виноваты, что у тебя руки дырявые?       — Да ну вас, — отмахнулся Костя. — Алены нет, джинсы испортил. Лучше бы на парах остался. О, кстати! Я че пришел-то…       — Самому интересно.       Костя удостоил Рому таким взглядом, что тот не смог сдержать усмешку.       — Смешно тебе, да? Так я огорчу. В деканате сказали, что с этого года ты не можешь восстановиться на бюджет.       В груди Ромы что-то оборвалось.       — Как это?! Декан говорил, проблем не будет!       — Не знаю, что тебе говорил декан, но я сегодня интересовался. После отчисления за неуспеваемость восстановится на бюджет нереально, только на платку.       — Кость, — позвал Рома бесцветным голосом, — скажи, что шутишь. Потому что если это правда…       По Костиному лицу видно, что правда. Суровая, неотвратимая правда. Воображение услужливо нарисовало картину вокзала и Ромы, ожидающего на перроне с упакованными в один чемодан пожитками. Старую электричку без отопления, станцию с автобусной остановкой вместо вокзала и «вот моя деревня, вот мой дом родной». Петя с Ваней еще пару лет будут над ним угорать, кони слабоумные. Он ведь уезжал в город с гордо поднятой головой, студентом юридического факультета, зачисленным на бюджет!       — Я не смогу оплачивать квартиру и обучение, Кость. Откуда такие деньги?       — А родители не помогут? — спросил Костик, размешивая сахар в стакане с кофе.       Рома сам не заметил, как стал нервно барабанить пальцами по столу.       — Никак. У мамы столько нет, ее зарплаты на одного человека еле хватает, а ты говоришь. Слушай, — внезапно поднял склоненную голову, — а мужиков на трассу берут?       И получил скомканной салфеткой по лбу.       — Дебил ты, Волков, и не лечишься.       — Золотые слова! — поддакнул Боря, проходивший мимо с подносом с использованными одноразовыми коробками и стаканами.       Недолго думая, Рома подхватил брошенный Костиком снаряд и запустил в обидчика. Бумажка ударилась аккурат в Борькин затылок.       — Э, Леголас, про Воронова рассказывать?       Рома вздрогнул.       — Ну давай, добей меня окончательно, — сказал с показным спокойствием, а самого бросило дрожь от волнения.       Из-за двери служебного помещения нарисовался хмурый Стас, жестом приказывая Ромке немедленно вернуться за кассу. Рома отмахнулся, какая, мол, касса, когда от слов Кости зависит его спокойствие?       — Короче, он на коляске был. Но знаешь, что самое странное? Вот ты вроде смотришь на него сверху вниз, а все равно ощущаешь себя букашкой на стекле, которую в любой момент могут размазать. Хотя он ничего для этого не делает. Помнишь, как Саня Белый в «Бригаде» себя вел? Ну, там, выражение лица, голос, жесты. Ссыкотно с таким один на один, но хоть знаешь почему. А этот сидит, весь такой божий одуван, блин, улыбается, а тебе хочется поскорее свалить, от греха подальше. И не пересекаться с ним больше. Не понимаю, как ты с ним до аварии общался. Он же вообще контуженным был.       Роме отчаянно захотелось курить. Но в помещении нельзя, Стас шею свернет и скажет, что так и было.       Они все считали Мая контуженным. Сторонились, обходили стороной на расстоянии нескольких метров, лишь бы не заметил и не пристал. И нет, вот уж кто точно не подходит под описание одуванчика, так это он. Но на коляске… Рома не мог представить Воронова в инвалидном кресле. Как ни старался, воображение настойчиво отказывало, отвергая, казалось бы, саму мысль о том, что Май может в нем оказаться. Что он, Ромка, своими руками его туда усадил.       — Ты слушаешь?       Рома спохватился.       — Да, говори.       — Ну так вот. Спрашивал, почему тебя нет, не перевелся ли? Я еще так удивился. С чего бы это тебе переводиться?       Рома вздохнул. Много ты, Костя, не знаешь. Очень много.       — Потом спрашивал, где работаешь.       — А ты что?       — Ниче. Дураку понятно, что между вами кошка пробежала, ему надо, пусть узнает. В конце, правда, просил передать: если прижмет, его мать подыскивает ему обслугу. Ну, там, чтоб помогала в повседневных делах, типа ему неудобно. Вот. Обещает хорошо платить. Если заинтересует, звони, номер знаешь. Дебил. Как будто тебе больше заняться нечем, только его обслуживать. Хотелось спросить, не прихуел ли он, такое предлагать, но промолчал.       И Рома молчал, язык проглотив. Рассказ Кости ввел его в недоумение. Он ожидал угроз, требований явиться и ответить за свой поступок, словом, чего угодно, только не предложения высокооплачиваемой работы.       — Ты уверен, что все правильно понял? — спросил он, обретя дар речи.       — Вот и я говорю, херь какая-то, — согласился Костик, застегивая тонкую ветровку. — Лан, я забежал на пять сек, меня Ильюха ждет, обещал проставиться за новую тачку. Так что давай, пиши, звони. Не пропадай, короче.       Рома пожал протянутую руку, остекленевшим взглядом проводив уходящего Костю.       Звякнули колокольчики, хлопнула закрывшаяся за Костиком дверь. За окном начался мелкий дождь. Тяжелые капли гулко стучали по стеклу. Взвыл осенний ветер, безжалостно срывая листву с кустов и деревьев. «Как в дешевой мелодраме», — подумал Рома, постукивая пальцем по белой столешнице.       Стоит отдать Маю должное, он снова сумел удивить. Достав из кармана джинс телефон, Рома отыскал номер Воронова, подписанный отчего-то обезличенной буквой «В», и долго смотрел на врезавшиеся в память цифры. Нажать зеленую трубку займет меньше секунды, а проблемы, которые это за собой повлечет, дай бог, чтоб не тянулись всю жизнь. Палец сам лег на кнопку вызова, задержался на долю секунды и… Рома положил телефон экраном вниз. Стыдно признаваться себе в том, что ты — трус, но иного объяснения найти не выходит. Совершив ошибку, он испугался, сдался без борьбы и спрятался в норку, как позорная крыса, вместо того, чтобы явиться с повинной и ответить за то, что совершил.       Сунув телефон в карман, Рома нацепил бейдж и вернулся за кассу. Май должен остаться в прошлом и обратного пути теперь нет.