Rette mich / Спаси меня

      Порой случается так, что злодейка-судьба одним незначительным событием лихо переворачивает устоявшийся порядок вещей с ног на голову. И то, что казалось крепким и неизменным, становится хрупким и зыблемым. Самое странное, что жизнь остается прежней. Мерно тикают стрелки часов, отсчитывая бегущие минуты, солнце все так же встает на востоке и укатывается за горизонт, вокруг знакомые лица и примелькавшиеся пейзажи. Только что-то неуловимое вдруг поменялось, открыв совершенно новый виток человеческой жизни.       Это произошло, когда в Ромкиной жизни случился Май. Нет, впервые они узнали друг друга в две тысячи одиннадцатом. Первого сентября, встретившись на торжественном открытии года, в толпе первокурсников, растерянно озиравшихся по сторонам в поисках своей группы.              Рома с Костиком — оба нарядные, в наглаженных костюмах, благо, что без цветов, — с любопытством разглядывали торжественно разодетых ребят, пытаясь на каком-то интуитивном уровне вычислить среди них «своих». Стояло жаркое сентябрьское утро, в ясном голубом небе ни облачка, а на заднем дворе главного корпуса — месте проведения всех массовых мероприятий, — ни деревца, чтобы укрыться от удушающего зноя. В рубашке с длинными рукавами прела спина, пот градом катился по лицу и Ромка беспокоился, чтобы на светлой ткани костюма не выступили влажные пятна. Костик обмахивался рекламным флаером нового оператора связи, впихнутого ребятам настойчивым промоутером по дороге на остановку. Ромка свой тут же выбросил и теперь с завистью поглядывал на блаженствующего Костю.       — До сих пор не верю, что я прошел. Ты прикинь, на один балл переступил порог. Ахереть повезло, — воодушевленно заявил Костик. — Если б провалился, мамка бы меня прикончила нахер.       Ромка хотел сказать, что, если бы Костя хоть немного готовился, не пришлось бы уповать на везение и глотать успокоительные перед стендом со списками зачисленных. Но это же Костик. Он и специальность выбрал наобум — пошел за компанию с Ромкой, аргументируя это тем, что «вдвоем веселее». Отец Кости в его родном городе владел автомойкой, так что сын собирался продолжить семейный бизнес и со временем разжиться собственной автомастерской. Особого смысла в высшем образовании не видел и тратить пять лет на получение кусочка картона желанием не горел. Мать настояла. Пригрозила, что они с отцом перестанут давать ему деньги и выпустят в свободное плавание прямо со школьной скамьи, если тот не поступит в вуз. Вот и пришлось Косте выбирать путь меньшего сопротивления. Ромка никогда не забудет внезапный звонок, раздавшийся среди ночи:       — Ромыч, а ты на кого поступаешь? На юрфак? А че так? А, ну ладно. Что туда надо сдавать? Общагу, русский и англ? Ну круто, тогда я с тобой.       И отключился, оставив сонного Рому в полном недоумении.       Двор постепенно заполнялся первокурсниками, легко узнаваемыми по горящим глазам и парадным костюмам. Старших ребят было гораздо меньше и одеты они намного проще: Ромка завидовал парням в джинсовых бриджах и легких футболках, обливаясь потом в застегнутой под горло рубашке. Костик продолжал тараторить обо всем на свете, часы над входом в корпус пробили десять.       И тут, внимание Ромы привлек черный автомобиль, остановившийся у высоких ворот.       — А это кто? — он дернул Костю за локоть.       Костик присвистнул.       — Нихера тачка. Может, ректор какой? Или ректорский сынок? Простые смертные на таких не катаются.       Из задней двери появился мальчишка примерно их с Костей возраста. Высокий и стройный, с длинными светлыми волосами, собранными в тугой хвост на затылке. Красивый, как эльф Лихолесья, сбежавший из Средиземья. Но больше всего Рому привлекло другое: взгляд карих глаз был жестким, уверенным, как бы говорящим: «не подходите ко мне и не общайтесь со мной». И костюм-тройка. Черный. В тридцатиградусную жару. Юноша захлопнул дверь и, поправив черный шелковый галстук, ровным шагом двинулся в их с Костей сторону. Рома ожидал, что он подойдет, спросит факультет или группу, и сам удивился, что мысленно репетирует ответ, на ходу сочиняя, как поддержать диалог. Но тот прошел мимо, даже не посмотрев в их сторону.       — Это что еще за франт? — буркнул Костя.       Рома пожал плечами.       — Не знаю. Вроде пошел к нашему куратору. Значит, одногруппник?       — Надеюсь, что нет. Не люблю высокомерных выскочек.       В течение следующих двух часов выступали преподаватели с напутственными речами, вручали дипломы и грамоты отличившимся студентам старших курсов. Девочки-третьекурсницы из кружка самодеятельности исполняли песню собственного сочинения на музыку известного попсового исполнителя. Та же школьная линейка, только по-взрослому. Костик шепотом комментировал происходящее, становясь на носочки, чтобы рассмотреть все с высоты своего маленького роста из последнего ряда.       Но Ромку происходящее интересовало мало. Больше творческих выступлений и разглагольствований на тему светлого будущего, его занимал необычный одногруппник, стоявший во втором ряду слева от них. Рома в своей белой хлопковой рубашке умирал от жары, обмахиваясь отобранным у Костика флаером, мечтая как можно скорее очутиться дома, чтобы нырнуть под холодный душ. А тому хоть бы что. Осанка прямая, как будто шест проглотил, плечи гордо развернуты, подбородок чуть вздернут. Ни за что в жизни не скажешь, что этот человек испытывает малейший дискомфорт, стоя под лучами палящего солнца в черном костюме и узком, обтягивающим плоский торс, жилете. Только время от времени опускал взгляд на наручные часы — тоже черные, к слову. И вздыхал, обнаруживая, что стрелка двигается утомительно медленно.       В тот день до знакомства у них не дошло. После финальной речи ректора, юноша незаметно протиснулся сквозь толпу, прошмыгнув совсем рядом с Ромой, и скрылся за воротами ровно в тот момент, когда первокурсников общим скопом потащили фотографироваться для стенгазеты. Как будто знал и намеренно избежал появления на фотографии. А Рома навсегда запомнил обдавший его запах хвои и лесной свежести, который с тех пор плотно ассоциировался с Маем.       Май. Мальчик с весенним именем и ледяным взглядом. Узнав его имя, Рома почему-то не удивился. Его бы обескуражило банальное Петя или Матвей. А Май органично сочеталось с внешностью и общим впечатлением, производимым его обладателем. Необычное имя необычного человека. А фамилия Воронов. Тоже под стать.       Славу психа Май заработал в первый учебный день. Паша Антонов, назначенный старостой группы, устроил перекличку, чтобы знать в лицо вверенных ему студентов. Когда очередь дошла до Воронова и Май поднял руку, Паша как-то нехорошо улыбнулся.       — Тут наверно ошибка, ВороновА МайЯ?       Группа заржала. Май действительно чем-то смахивал на девчонку: длинными ухоженными волосами или отточенными манерами, элегантной одеждой, резко контрастирующей на фоне безразмерных толстовок и рваных джинс одногруппников или идеальными, почти кукольными чертами лица, сказать было трудно. Только с первого взгляда всем становилось понятно, кто претендует на роль изгоя в коллективе районного быдла. Мая шпилька ничуть не смутила. Ни один мускул не дрогнул на красивом лице.       Паша надолго запомнил и ледяной взгляд карих глаз, и уверенный шаг, и кулак, впечатавшийся повыше скулы.       — В следующий раз об стену, — ровно предупредил Май.       Больше над ним никто не шутил. Паша светил синяком на протяжении следующей недели.       Май исправно посещал занятия первый месяц. А потом пропал, сократив частоту появления в стенах университета до одного-двух раз в месяц. В преддверии зимней сессии, среди студентов самой популярной темой стал вопрос о том, допустят ли Воронова к сдаче экзаменов.       Но его допустили. И каким-то неведомым образом он умудрился сдать предметы без пересдач.       В целом, на первом году обучения, существование Мая никак не влияло на Ромкину жизнь. Он просто помнил, что где-то в городе есть такой необычный парень. Пару раз в месяц встречал его в универе, любуясь издалека, и на этом все. Да, именно любуясь. Тягу к своему полу Рома осознал еще подростком. Долго отказывался принимать, пытался доказать себе, что виновата игра гормонов и что нездоровое влечение с годами пройдет, но в конце концов просто смирился. Равно как смирился с недвусмысленным интересом к Воронову. Май был для него чем-то вроде прекрасного произведения искусства: глазками смотреть, ручками не трогать. И не разговаривать. Не общаться. Не пытаться подружиться. Потому что не твоего полета птица. Май вообще мало и нехотя общался с одногруппниками. Ему было плевать на всех, а всем — на него.       Так прошел первый курс. Они с Костей успешно перевелись на второй, Костик предлагал пойти на лето подрабатывать к отцу на автомойку, но Ромка отказался и уехал домой, помогать матери.       Все изменилось на втором курсе, одним дождливым октябрьским днем. Прежде всего, Май появился на парах с багровым фингалом под глазом. Кто-то не преминул ткнуть занятого конспектом Пашу в бок, указав на Воронова.       — Ну дела, — протянул Антонов. — Светить всегда светить везде, да, Воронов? А че волосами завесился? Думаешь, незаметно?       Май остановился, без выражения глянув на Пашку. Группа замерла в ожидании. Все помнили прошлогодний инцидент и обещание Воронова припечатать Пашу об стену. Вова и Славик заметно напряглись, приготовившись в случае чего кинуться разнимать. Однако до драки не дошло. Гордо вскинув голову, Май молча стянул с запястья резинку и собрал длинные волосы в тугой хвост на затылке, выставив на всеобщее обозрение синяк на пол-лица.       — Свидание твоей рожи со стеной организую в другой раз. Не охота руки марать, — холодно произнес он и как будто ничего не было, занял свободное место в последнем ряду.       На перерыве Костик ускакал в буфет. Рома отважился подсесть к Маю.       — Ты молодец, красивый ответ. Не обращай на Пашу внимание, ему лишь бы кого-то поддеть.       Май отложил телефон, подняв взгляд. Впервые Рома видел его лицо так близко. Обычно любовался издалека, а тут… Несмотря на синяк и подпухший левый глаз, Май действительно поражал воображение. Самый настоящий хмурый злой эльф. Никогда Рома не видел, чтобы он улыбался.       — Если пришел меня утешать, проваливай. В жалости не нуждаюсь.       — Да нет, с чего бы? Просто хотел сказать, что я на твоей стороне. Таким, как Антонов, надо отвечать на их языке, иначе не отстанут. Молодец, что не боишься.       Взгляд Мая прояснился, черты лица немного смягчились.       — Как тебя зовут? — спросил Май.       Рома удивленно вскинул брови.       — Серьезно? Мы второй год учимся вместе, ты не знаешь одногруппников по именам? — Май молчал. — Рома. Волков Роман. Как зовут тебя, я знаю, можешь не представляться.       Май кивнул.       — Если понадобится помощь по учебе, обращайся, — зачем-то ляпнул Рома и прикусил язык. Тут же захотелось провалиться сквозь землю. Нашел, что предлагать. А, главное, кому.       Май отреагировал на удивление спокойно.       — Будет надо, обращусь.       Таким стал их первый опыт общения. Ничего особенного, разговор в пару фраз. Который Рома обдумывал на протяжении нескольких дней. Май говорил с ним по-нормальному! Не нахамил, не прогнал, даже имя спросил! Глупость, но на душе становилось как-то теплее.       Окончательно потерял голову Ромка потом, когда близился альма-матер — ежегодный конкурс художественной самодеятельности среди первокурсников.       Он в нем участие не принимал. Думал, решался, но боязнь публики заставляла отмалчиваться, когда старосты выбирали желающих конкурсантов. И хотя главными участниками конкурса были студенты первых курсов, старшие нередко подключались под предлогом помощи, на деле пользуясь возможностью легально прогуливать пары на репетициях.       В тот год Костя готовил номер вместе с девочками-первокурссницами: небольшая музыкальная сценка по «Властелину колец», кратко пересказывающая события трех книг. По странному стечению обстоятельств, ему выпала роль эльфийского принца Леголаса.       — Что, правда? — удивился Ромка, когда Костик вывалил ему новость на перерыве. — По-моему, ты вылитый хоббит.       — Почему сразу хоббит? — насупился Костя. — Я что, по-твоему, не могу сыграть эльфа?       Рома усмехнулся.       — Эльфа ростом метр шестьдесят пять? Думаешь, мать Леголаса — гном?       Костя ткнул Ромку локтем в бок, а тот рассмеялся.       — Спасибо, что не Горлум, — буркнул Костя.       Время до альма-матера текло для Ромки слишком нудно и муторно. Костя пропадал на репетициях, появляясь на парах хорошо, если раз в неделю, и Рома окончательно превратился в незаметную тень. Без Кости он совсем перестал общаться с одногруппниками, тихо просиживая лекции где-то на задних рядах. На перерывах читал одни и те же конспекты по десятому кругу, лишь бы убить время, в общаге почти не выходил из комнаты, занимая себя бытовыми делами.       Но сыграть эльфа в конкурсной сценке Костику не удалось. За пару дней до события слег с температурой под сорок. И потерял голос. Совсем.       — Сейчас таблетки выпью и нормас, у нас через час репетиция, — сипел он, шурша блистером с жаропонижающим.       — Кость, ты дурак? Ты партию Леголаса как петь собрался? С таким голосом выше орка тебе ничего не светит.       Костя обиделся, но согласился, понимая Ромкину правоту. Написал девочкам, извинился, заявил, что вообще не пойдет смотреть конкурс и укрылся с головой одеялом, отвернувшись к стене. И, когда вечером того же дня стало известно, кто выйдет на сцену вместо него, окончательно скис.       Май впервые за последние три недели появился на парах. Как обычно сидел на галерке, равнодушно уткнувшись в экран телефона. Поднял голову, краем уха услышав свою фамилию.       — Да-да, ты, — обратилась к нему Алиса, режиссер Костиной постановки. Она зашла на перерыве в поисках нового Леголаса. И не могла не заметить Мая, длинноволосого блондина, живое воплощение Толкиновского персонажа. — Не хочешь поучаствовать?       — В чем? — хмуро поинтересовался Май.       Алиса быстро ввела его в курс дела и он согласился, чем удивил всю группу, включая Ромку, и окончательно испортил настроение Косте.       — Променять меня на этого… этого… гоблина! — злился Костик, глотая таблетки. — Как это называется? Подстава, блин.       — Неа, это называется подходящий типаж, — заметил Рома, наливая Костику куриный бульон.       — И ты туда же? Ренегат хренов, — фыркнул Костя ввернув услышанное накануне от Ромки слово.       Смотреть альма-матер Рома пошел один. Вообще-то не собирался. Вернее, хотел прийти на Костино выступление, поддержать, а после по-тихому улизнуть. Когда Костик заболел, решил вовсе не ходить. Но случился Май. Ромка давно повесил на Воронова ярлык эльфа. Стало любопытно поглядеть на него в полном образе: с эльфийскими ушами, в костюме, луком и стрелами за спиной.       Он устроился в третьем ряду, сразу по центру. Понимал, что с такого места уйти посреди концерта не выйдет, но уж очень хотелось посмотреть на эльфа вблизи. И когда подняли занавес, грянула музыка и на сцене нарисовался Гэндальф в самодельной мантии из перешитой простыни, Ромка понял, что пришел не зря.       После концерта он ошивался у бокового выхода для участников. Ему непременно хотелось выцепить Мая. Зачем? Не знал. Просто чувствовал, что хочет его увидеть. Выразить восхищение, сказать, как здорово тот смотрелся на сцене и, самое главное, похвалить исполнение. Голос! Все дело в голосе! Май пел чувственно и проникновенно, как будто сам сражался с орками и гоблинами, шел за кольцом, рвался в бой за мир в Средиземье.       Ребята сплошным потоком выходили из распахнутых дверей. Ромка боялся проглядеть своего эльфа в толпе ряженых в костюмы студентов.       — Разве ты не должен кормить друга горячим супчиком? — раздался насмешливый голос за спиной. — Банки, горчичник — чем еще лечатся бедные студенты?       Ромка обернулся. Май, собственной персоной. Наверное, вышел через актовый зал, избежав толкучки. Уже без костюма, но по-прежнему в гриме, с подкрашенными бровями и слегка подведенными глазами.       — Если пришел поздравлять с дебютом, то где мои амариллисы? — в лоб спросил Май.       — Почему амариллисы? — уточнил Ромка.       Май ухмыльнулся.       — Слышал о флориографии? На досуге погугли.       — Вообще-то, я правда хотел поздравить. Постановка отличная. Ты выглядел как настоящий эльф.       — Постановка говно. Уровень школьной самодеятельности. Какому гению пришла мысль уместить Властелина Колец в сценку на десять минут?       — Тебе не понравилось?       Май уставился на него, как на чумного.       — Ты читал книги, дитя кинематографа? Профессор писал Властелина около двадцати лет. Создал огромный мир, множество рас, многовековую историю! И все это втиснуть в десять минут?        — Странная логика. Зачем тогда согласился?       — А кто еще мог сыграть эльфа? Антонов? Ты?       «Самовлюбленный говнюк» подумал Ромка. Но он прав.        Они вышли на улицу через черный ход, избежав толпы в вестибюле. Май свернул в сторону подсвеченного множеством огней центра и Ромка увязался следом, на ходу сочинив историю про друга, который ждет его где-то там. Май не горел желанием терпеть его общество, однако возражать не стал.       — На сцене ты выглядел очень открытым, совсем не застенчивым, — заговорил Рома после продолжительного молчания.       Май достал сигарету, щелкнул зажигалкой и закурил.       — Считаешь меня застенчивым? — посмотрел на Рому, бросившего в урну пустую упаковку дешевеньких сигарет, протянул открытую пачку. Рома выудил одну.       — Нет, — ответил он, безуспешно чиркая спичками. Ветер раз за разом тушил слабенький огонек. Май, чертыхнувшись, протянул зажигалку со словами «можешь не возвращать». Рома сделал затяжку, выдохнул серый дым. — Просто… В универе ты ни с кем не общаешься. Сегодня на сцене был как будто другой человек. Почему?       Май коротко на него посмотрел.       — Потому что круг общения надо фильтровать. Я — не душа компании, не позитивный мальчик-зажигалочка типа твоего дружка, не открытый всему миру душка. Я эгоист, циник, нарцисс и просто неприятный человек. А сцена — это другое. Придуманный образ не имеет ничего общего с личностью актера.       Ромы хмыкнул.       — Почему ты хочешь казаться плохим?       — Что?       Рома подумал, как поточнее сформулировать давно занимавший его вопрос.       — Обычно, если человек говно, он никогда этого не признает. Скорее, наоборот, создает образ ангела во плоти. А ты сам говоришь о себе в негативном ключе. Почему?       Май усмехнулся.       — По-твоему, я хороший?       Рома пожал плечами.       — Не знаю, мы не особо общались. Но ты интересный, не похожий на других.       — О, так вот почему ты постоянно на меня пялишься?       Рома почувствовал, как заалели щеки. Слава богу, что на улице темень и Май смотрел в другую сторону. Он бы сгорел со стыда.       — Ничего я на тебя не пялюсь, не придумывай.       — Хреновый из тебя сталкер, Волков, партизан еще хуже. Твои взгляды скоро дыру во мне просверлят. Думаешь, я слепой?       Рома чертыхнулся.       — Но я не против, если хочешь знать. Только аккуратней, если заметит кто-то другой, поползут слухи. Мне это не нужно, ясно?       — Какой же ты самовлюбленный, — хмыкнул Рома, выдыхая облачко дыма. — Корона не жмет?       Май коротко на него посмотрел и Рома готов был поклясться, что увидел легкий призрак печали во взгляде.       — Кто будет тебя любить, если не ты сам?       Странный вопрос. Ромке он в голову не приходил. У него была мама, крепкая опора и поддержка в любой жизненной ситуации, Костик, пускай не оплот счастливого будущего, зато верный друг, с которым они прошли огонь, воду и медные трубы. Он чувствовал их любовь, ему хватало.       — Друзья, родители, — предположил Рома.       Май ответил не сразу. И лучше бы он промолчал.       — Сказки для детей и наивного дурачья. За любовь родителей ты должен соответствовать их ожиданиям. Любовь друзей напрямую зависит от того, что ты можешь им дать. Ничего не делается просто так. Если ты веришь в искренность чувств, мне тебя жаль.       Возле парка Май сказал, что дальше пойдет один. Возражений терпеть не стал. И Ромка спросил:       — Когда ты снова появишься в универе?       — Будешь скучать? — подмигнул Май.       Рома в очередной раз удивился переменчивости его настроения. Хмурость, агрессивность, заигрывание — он мог поменяться в мгновение ока.       — А если так, то что?       — Ничего, — Рома замер, почувствовав чужую ладонь в заднем кармане собственных джинс. Май на его смущение обольстительно улыбнулся. Впервые за время их знакомства. — Не беспокойся, Ромашка, домогаться в темной подворотне не мой стиль, — и продемонстрировал Ромкин старенький телефон. Что-то набрал, затем сунул в руку вместе с пачкой дорогих сигарет со словами: — Хватит курить всякую дрянь.       Свернул за угол и скрылся в ночной темноте. На крошечном экране была открыта вкладка «Вконтакте»: «Воронов Май. Заявка отправлена». Ромка обнаружил, что улыбается.       Май ему действительно нравился. Непонятно только, чем именно. Просто нравился и этого было достаточно.       Вернувшись в общагу, Рома первым делом залез в гугл. Ввел в строке «флориография». Узнав, что так называют язык цветов, запросил значение амариллисов.       В первой попавшейся статье приводилась легенда о прекрасной греческой нимфе Амариллис, воспетой еще Теокритом. Несчастная нимфа полюбила садовника и каждый день пронзала сердце золотой стрелой, взращивая из капель крови алые цветы в знак большой и чистой любви. Однако человек оставался к ней безразличен. С тех пор цветы амариллисов стали символом безответного чувства, гордости, красоты и непреступности.       Ромка чертыхнулся. А затем улыбнулся.       — Вот же… эльф недоделанный.       Тогда-то он понял, что влюбился.