таблетки

Монотонное трещание сверчков и цикад за окном, подобное чем-то на мерзкий и непривычный звон, уже неимоверно раздражал. Конечно, раздражал не так сильно, как факт того, что Карл был вынужден лежать с закрытыми глазами неимоверно долгое время, пока окончательно не убедился в том, что всё утихло. Единственное, что радовало — расслабленная рука любимого человека, которая всё ещё продолжала придерживать механическое тело и даже прижимать к обнажённому человеческому. Из-за этого выжидать нужный момент, словно хищник, становилось ещё труднее, чувствуя своими конечностями это тепло и трение, редкие соприкосновения разгорячённого металла к ткани нижнего белья парня, единственному элементу одежды, который был на нём, слышать это невинное размеренное дыхание мальчишки, который уже видел десятый сон и, на деле, никак не отвечал за своё тело… Нет, ждать ещё больше уже просто невозможно. Карл нетерпеливо открывает глаза и оглядывается вокруг, оценивая обстановку, которая, неудивительно для него, была вполне обычной — тёмная комната, которую освещали лишь собственные глаза и лунный свет за окном, стрекот насекомых, редкий колыхание штор от слабого ветра и, самое главное, Леон. Леон мирно лежал на спине, тихо сопел, раскинув свои конечности по площади почти что всей кровати, оставляя геологу совсем немного свободного пространства, но, тем не менее, приобнимая его своей рукой ещё с тех пор, как они вообще легли спать — точнее, как хамелеон из-за сильной сонливости кое-как дотащился до постели не без помощи робота, свалился на неё и вырубился за считанные секунды. Не понимая, почему в принципе так долго ждал какого-то чуда, с сильнейшим восторгом и чуть покалывающим никуда не девшимся возбуждением Карл окончательно убедился в том, что парень спит. Полежав в его объятиях совсем немного, он всё-таки выбирается из них, сначала стаскивая с себя поддавшуюся легко мужскую руку, а затем с тихим скрипом принимает вертикальное положение, смотря на своего возлюбленного. К сожалению, в темноте было трудно разобрать его великолепные нежные черты лица, несомненно, имевшие привлекательную маскулинность в течение всего дня, всегда куда-то исчезавшую в те моменты, когда прелестный мальчик погружался в глубокий беспробудный сон. Однако долгое наблюдение за тем, как ящер спит, и предыдущие удачные опыты никак не затмевают подсознательную паранойю шахтёра, из-за чего он, тихо вздохнув, тянется чуть ближе к лицу Леона. Не осознавая причину своих иррациональных поступков, робот тянет чуть дрожащую ладонь к глазам ящерки, слабо прижимает большой и указательный пальцы к векам одного глаза, и раскрывает его. Зрачок никак не отреагировал на это движение, продолжая смотреть прямиком наверх, вырывая из уст Карла тихий нетерпеливый вздох облегчения. Точно спит. И это значит одно — он дождался. Дождался момента, когда он сможет немного поиграться и наконец справить свою немного ненормальную нужду. Чувствуя, как дрожащая улыбка сама по себе возникает на лице, геолог неловким рывком снова приподнимается, опираясь на мягкую постель двумя руками, и скользит своим липким взглядом ниже, вдоль шеи, редко вздымавшейся обнажённой груди с небольшими очаровательными сосками, в принципе вдоль всей спортивной подтянутой юношеской фигуры, останавливаясь примерно на уровне резинки трусов. Леон и вправду слишком красив и от этого не менее возбуждающе сексуален, в очередной раз став причиной усмешки геолога — что же такой красавец с красивыми глазками нашёл в потрёпанном роботе-шахтёре? Причём нашёл в нём что-то настолько неземное и платоническое, что даже не имеет ничего против того, что они вообще не занимаются любовью… по крайней мере, так думает юноша. Но это не отменяет того, что у Карла постепенно заканчиваются отмазки, как и таблетки снотворного в его волшебной баночке, что, на самом деле, довольно сильно напрягало и даже пугало. Но прямо сейчас это правда неважно, ведь спустя недели две у робота вновь была возможность получить удовольствие именно так, как он этого хочет, и никто другой не посмеет этому воспрепятствовать. Только он и спящий Леон. Постельное бельё невольно комкается под давлением металлических колен, переместившихся немного ниже, ближе к тазу парня. Не сдерживая громких вдохов, подавленных лишь прикушенной губой, робот бесцеремонно тянет металлическую ладонь к плоскому животу и сразу же забирается кончиками пальцев под нижнее бельё. Он любил изучать спящее обмякшее тело хамелеона, но сегодня всё немного вышло из-под контроля из-за каких-то предрассудков Карла, и теперь уделять время какой-либо прелюдии он не хотел — он был слишком возбуждён лишь от одной идеи воплощения своих фантазий, разглядывать голое тельце для пущего эффекта было необязательно. Геолог слышит, как дыхание спящего едва заметно сбилось в тот момент, когда нагретые прикосновениями пальцы медленно скользнули по лобку, а затем прикоснулись основания невозбуждённого мягкого члена, даже немного хихикает про себя от этой невинной реакции. Да, в этом было своеобразное удовольствие, прикасаться к парню в таком месте без его однозначного согласия, слышать, как меняется его дыхание по мере продвижения озабоченного извращенца, как оно даже одобряет поступки шахтёра — ящеру это определённо нравится, чего уж тут думать. И в принципе от этого осознания робот заводился ещё сильнее. Под внимательное наблюдение геолога и слабую дрожь всех конечностей ладонь выныривает из нижнего белья. Боже, ладони уже практически не слушаются его, а тело то сковывается, то ударяется током примерно в районе поясницы просто от влажных воспоминаний о том, как Леон постанывал, вздыхал и мычал сквозь сон под Карлом в прошлый раз — и от этого в районе паха теплеет, подогревая энтузиазм и желание приступить к самому главному прямо сейчас. Чувство безнаказанности вновь развязало руки — хоть и попотев совсем немного, геолог поддевает трусы юноши двумя руками и торопливо стягивает их, если не срывает, руководствуясь чересчур сильным напряжением, из-за которого Карл уже похныкивал и скрещивал ноги в страхе кончить раньше времени. Но эти тягостные мгновения проходят, а хорошенькое бельё отлетает на другой край кровати — хоть робот уже и не думал головой, он всё ещё помнил о том, что в итоге созданную собой красоту придётся убрать, как бы сильно он этого не хотел, чтобы не вызвать подозрения. Нервно хихикая, Карл хватается за податливые загорелые бёдра и властно разводит их в стороны на самую малость, усаживается между них — и только после этого разводит ножки по-максимуму, открывая себе обзор на то, что так терзало его здравый рассудок уже долгое время. Лежащий и в таком виде казавшийся мизерным и немощным половой орган мало привлёк воспалённый неадекватными фантазиями ум робота-шахтёра, ведь он уже довольно хорошо знал, что именно нужно ему и стоявшему колом члену. Взгляд надолго останавливается на узеньком анальном отверстии, таком неприступном и издалека казавшимся чересчур маленьким… так и просившимся протиснуться через него, приложить усилия, вновь почувствовать тёплого Леона изнутри, воссоединиться с ним, наполнить его собой. Чувствуя, как греется лицо и всё словно плывёт лишь от этих влажных фантазий, Карл не сдерживает довольно громкий горячий вздох. Он ужасно хочет этого, снова воплотить эти фантазии, накапливавшиеся в больной голове с момента его прошлого оргазма, ведь он никогда не ощущал чего-то более феерического и фантастического, чем изнасилование любимого человека, который об этом не знает и никогда даже не заподозрит — это слишком хорошо, слишком горячо, слишком неправильно — и от этого ещё невыносимо желаннее. Поэтому медлить он не намерен — одна рука обхватывает небольшую ягодицу и отводит её в сторону, тем самым немного раздражая напряжённый сфинктер, а вторая упрямо и практически бессознательно тянется к собственному рту. Для того, чтобы смочить слюной два довольно толстых пальца, геологу потребовались считанные секунды — уж слишком много чёрной вязкой жидкости накопилось в ротовой полости… и если бы не вмешательство робота — несколько капель точно оказалось на белом постельном белье. Конечно, это не соответствующая смазка, с которой акт надругательства был бы гораздо легче и приятнее для них обоих, но единственное, о чём озабоченный думает прямо сейчас — собственное удовольствие, которое он, несомненно, получит, чего бы ему это не стоило и как бы долго он не терпел. Фаланга дрожащего указательного пальца немедленно прижимается к колечку мышц и объекту похотливых грёз соответственно. Сначала робот игриво трёт им, попусту растрачивая часть «смазки», прислушиваясь к рваным сопениям спереди, но ему этого слишком мало, он должен видеть — именно поэтому, не отрываясь от своего грязного дела, Карл приподнимается на коленях, уставляется своим неморгающим взглядом на такое невинное лицо спящего мальчика, такое не подозревающее, что делают с его обмякшим телом и, более того, собираются делать, не знающее, чем промышляет извращенец — и это перехватывает дыхание шахтёра, вынуждает все оставшиеся здравые мысли быстро меркнуть, отдавая верх больным, возбуждающим, грязным, буквально доводящим до ментального оргазма, молившего о том, чтобы робот уже перешёл к действиям… из-за чего он, недолго думая, уверенно толкается в хамелеона пальцем. В этот же момент лицо парня мрачнеет, его брови непроизвольно слабо хмурятся, а рот едва приоткрывается из-за такого внезапного вмешательства по-прежнему так невинно и мило, пока по комнате раздаётся тихое ворчание, скорее похожее на рваный вздох. — Прости, мой дорогой, я… не удержался, — тихо шепчет геолог в адрес своего возлюбленного, поглаживая бедро свободной рукой, окончательно потеряв голову от ощущения того, как мягкие стенки кишечника сжимают кончик его пальца, как бы не пропуская глубже, тем самым, несомненно, лишь провоцируя продолжать. Конечно, где-то в глубине сознания был заложен страх навредить своему мальчику, сделать ему настолько больно, что он мгновенно проснётся, но собственное возбуждение, подкреплённое предыдущими разами и фактом того, что геолог никогда не был пойман за этими грязными поступками, так противно зудили в районе паха, что Карл неумолимо продолжал, толкаясь хоть и коротким, но довольно толстым пальцем во всю глубину без каких-либо прелюдий. Он хорошо помнит, как проворачивал нечто подобное впервые, как боялся проникнуть в ящера даже кончиком пальца, и даже тогда, когда осмелился — Леон лишь ворочался и ворчал от дискомфорта. Немного хихикая про себя от воспоминаний о собственной глупости, сейчас обезумевшего робота пробивает на гордость от собственной проделанной кропотливой работы, ведь теперь парень слабо реагировал на прикосновения подобного рода, по крайней мере, точно не болезненно… а в тот момент, когда шахтёр намеренно игриво задел простату, хамелеон вовсе задержал дыхание на короткий промежуток времени и после этого задышал незначительно чаще. Это вызывает тёплую усмешку на лице и горячее покалывание в районе таза — даже ощущение собственной безнаказанности и неуловимости не так сильно подпитывало эго Карла, как осознание того, что хоть и сознание его любимого человека не способно отвечать на ласки подобного рода, это делало его сексуальное тело… его маленькой шлюшке нравилось всё это на подсознательном уровне. И всё это так одурманивает: эти юношеские вздохи от ощущения металлического пальца в своём анусе, ощущение того, как тесные стенки сжимают его, собственные возбуждённые рваные стоны от зудящих нетерпеливых мыслей о том, как место пальца займёт чувствительный член, как Карл снова восполнит узкую пустоту собой, будет отчаянно толкаться глубже, вжимаясь в бёдра и изо всех сил пытаясь выжать собственное влечение до последней капли семени… Он просто не может что-либо поделать с собой, он лишь жмурит глаза и, прикусив губу пуще прежнего, лишь бы подавить громкий стон, который наверняка прозвучал бы как вскрик, скрещивает ноги, ощущая, как собственное нижнее бельё, продолжая тереться об возбуждённый механический орган, слабо намокает, уже в сотый раз намекая на полную готовность просто взять и наброситься, как животное, чтобы наконец-то заполучить своё — не то, чтобы геолог это не понимал. Но, увы, именно тело Леона не готово к тому, чтобы принять в себя озабоченного во всю его небольшую длину — поэтому, пытаясь контролировать себя, робот сконцентрировано склоняется над тазом ящера, продолжая кусать ни в чём не повинную губу и поглаживать худощавое подтянутое бедро, и подставляет к узкому входу средний палец, сразу же толкаясь целиком, подключая его к указательному. Реакция на дополнительное проникновение не была какой-то удивительно новой и очень походила на ту, с какой ящер вздохнул, принимая в себя первый палец, поэтому шахтёр уже не считает нужным поднимать голову и сбиваться в своём темпе, лишь похотливое и такое бархатное «хороший мальчик», с каким он нежно, хоть и нервно улыбнулся, ознаменовало, что всё идёт по его плану. На самом деле, Карл уже прекрасно понимал, что надолго его не хватит, ему уже было тягостно наблюдать даже за тем, как два толстых пальца довольно беспорядочно и рвано вдалбливались в мальчишку, провоцируя нелицеприятные влажные звуки, из-за которых дыхание робота становилось ещё громче и чаще, а движения ещё беспорядочнее и хаотичнее, порождая в голове бурю больных мыслей. Впрочем, зачем Леону такая усердная растяжка, ведь они… нет, Карл занимался этим совсем недавно, зачем так усердно стараться, если уже очевидно, что он долго не продержится? С этими мыслями, проходившимися по всему металлическому телу, словно ток, направляя всё тепло в район таза, робот вытаскивает чуть растопыренные пальцы из анального отверстия. В этот момент геолог обычно любил насладиться видом чуть расслабленного сфинктера, который словно умолял поместить внутрь нечто гораздо более значимое, чем пальцы, но сегодня на это совершенно нет времени — именно поэтому Карл жадно хватается за собственные трусы и едва ли не животным рывком срывает их с себя, оставляя болтаться где-то на уровне колен. Постель неумолимо скрипит от того, как по-хозяйски геолог обхватывает ножку любимого хамелеона, тем самым приподнимая и подтягивая его таз поближе к себе, параллельно намеренно роняя гроздья чёрной слюны на специально протянутую металлическую ладонь. После этого влажная ладонь прижимается к основанию собственного члена, смазывая его и тем самым ещё сильнее дразня нездоровые механизмы в Карле, пробуждая в программном обеспечении животную ярость и более сильную помешанность на спящем облике возлюбленного, которую уже не перебьешь работой, другими делами или даже дрочкой, от которой уже никуда не деться. Руки слишком мало, она вовсе не помогает снять это грязное влечение, поэтому, посчитав, что орган уже достаточно смазан, шахтёр с тихим мычанием ёрзает своим тазом, а головка члена тесно прижимается к дырочке парня, пачкая её давно выступавшим из уретры предэякулятом. Металлическая ладонь, свободная от придерживания основания пениса, вкрадчиво скользит выше, обхватывая талию Леона, вжимаясь в его нежную загорелую кожу дрожащими влажноватыми пальцами, пока извращенец нетерпеливо трётся об задницу, соскальзывает, доставляя себе этим самую малую долю удовольствия, громко выдыхая нагретый воздух, но снова возвращаясь в свою устойчивую и такую нужную позицию. Мысли сладко нашёптывают: достаточно лишь войти — и Карл, прикрыв глаза и задержав дыхание, это делает, несильно толкнувшись тазом вперёд. — Мф-ф, Леон!.. — довольно громко всхлипывает и шипит робот, зажмурившись пуще прежнего и чуть сгорбившись от такого невыносимого удовольствия, как в первый раз, такого нужного и колюще-приятного. Чувствуя, как стенки едва подготовленного кишечника обволакивают и даже сжимают головку возбуждённого органа, Карл роняет судорожные вздохи наслаждения, пытаясь восстановить дыхание и быть гораздо тише, ненадолго приостанавливаясь, чтобы ощутить гораздо больше — и это провоцирует продвинуться дальше, глубже, чтобы ощутить нежного мальчика изнутри, всем членом, вдалбливаться в него так бесцеремонно и грубо, достичь этой неземной сути и наконец удовлетворить потребности, терзавшие довольно продолжительный для геолога срок. Принудительно укусив свою губу, чтобы наконец заткнуть себя, извращенец хватается за талию хамелеона покрепче уже двумя руками, наклоняет туловище и начинает довольно рвано двигаться, чуть ли не сразу вогнав в парня всю длину, уже давно наплевав на дискомфорт возлюбленного, его вырывавшиеся из уст громкие выдохи, созвучные влажным скользким звукам и даже откровенным шлепкам, и сопротивление его тела, сопровождаемое безуспешными подсознательными попытками не пропускать возбуждённого геолога дальше, которые, на самом деле, приносили ещё больше безудержного грязного удовольствия. Раздвигая юношеские ножки ещё сильнее, шахтёр постоянно менял темп, то плавно и быстро скользя в узкой заднице, то жёстко толкаясь максимально внутрь, тем не менее, по-прежнему пытаясь сдержать сладкие стоны, вздохи и даже рычания со своей стороны, закатывая глаза от следования за собственным удовольствием и, несомненно, ощущением приятной едва давящей тесноты. Как бы сильно Карл не хотел забавляться с ящером максимально долго, он чувствует — его не хватит надолго. Он бы хотел, как в первые разы, потратить, если его не подводит его извращённая память, часа два на подготовку Леона, пребывать в страхе, что он проснётся, кое-как войти в него своим половым органом, но так и не кончить, потому что было слишком страшно от каждого неровного вздоха и каждого шороха спящего тела, но всё-таки забрать у своего любимого мальчика анальную девственность вновь. Сейчас же, так страстно и небрежно насилуя неподвижное тело, которое об этом даже не подозревает, хоть и испытывая от этого гораздо больше удовольствия, чем раньше, робот лишь даёт волю своим фантазиям, из-за похотливости и вездесущности которых рваные влажные фрикции становились ещё чувствительнее, затмевая собой даже мысли об непосредственно ощущениях, о том, как механическая головка едва ли не трётся об мягкие узкие стенки так искушающе восхитительно. Он бы хотел… на самом деле, как бы страшно ему ни было по сей день, он бы жутко хотел, чтобы Леон однажды проснулся. И геолог бы даже не сразу это понял, продолжая трахать хамелеона, ронять слюни и тихо скулить в темпе своих толчков, но почти мгновенно почувствовал на себе этот взгляд, излучающий шок, несомненно, боль и страх, и, самое главное, ужасное осознание. Осознание всех этих странных просьб, исходящих от казавшегося таким заботливым робота, осознание, почему иногда парень начал беспричинно просыпаться посреди ночи в холодном поту, почему они вообще не занимаются сексом, почему иногда после ночей на его белье остаются какие-то странные мокрые пятна, осознание, зачем Карлу нужны те странные «витамины», осознание истинных мерзких намерений своей, казалось бы, родной второй половинки — такое парализующее и не позволяющее как-либо шелохнуться, тем самым в очередной раз удовлетворяющее сексуальные желания озабоченного робота, продолжающего двигаться в прежнем ритме, доводящее его до очередного оргазма и оставляющее, кажется, на животе совсем немного спермы, ознаменовавшее то, что он закончил. Но, к счастью для Карла, так не будет — он слишком аккуратен и скрытен, хоть и даёт волю своим мыслям, чувствам и фантазиям в такие ответственные моменты. Именно поэтому вместо мыслей о том, что будет в случае его провала, всё равно прерываемых откровенно громкими шлепками металла об разгорячённую кожу, неприкрытыми скулежами и неравномерным дыханием, его голову всё чаще начинают посещать щекочущие пах грязные мыслишки о том, что он совсем скоро кончит. Вжимаясь металлическими пальцами в такую мягкую для мужчины талию ещё сильнее и изо всех сил пытаясь сдерживать одобрительные возгласы и похвалы для часто дышащего ящера, Карл осознаёт, что его толчки становятся слишком быстрыми, от этого ещё более приятными и просто невыносимыми, из-за чего действовать нужно прямо сейчас. Ах, как бы он хотел не отрываться от этого невинного юношеского тела, такого тёплого и слишком любимого, настолько любимого, что слишком невыносимо видеть его спящим и не хотеть заняться с ним любовью, такой бешеной и неправильной, толкаться в его едва растянутый анал до тех пор, пока робот-шахтёр не войдёт в него целиком и, сдавшись и едва дрожа, излиться в него, оставить внутри него напоминание о себе и своём нездоровом влечении, долго думать о том, как собственное семя осталось там, внутри ничего не подозревающего мальчишки. Как бы он хотел, чтобы малая часть вытекла из-за слишком расслабленного после агрессивно двигавшегося члена колечка мышц, в итоге испачкав трусики и оставив там хорошо заметное чёрное пятнышко. Он бы хотел, но какие будут от этого последствия — вполне очевидно, и геолога это огорчает — ему по-прежнему нужно не терять голову, потому что другого выбора у него нет. Однако, чувствуя, как звуки скольжения стали более влажными, шлепки участились, дыхание, наоборот, намеренно поредело, а собственное тело, обжигаемое влечением изнутри, вот-вот не выдержит и выпустит на волю приличное количество спермы, Карл, едва ворча, медленно выходит из мягкого тёплого тела, немного приподнимается на коленях и завершает грязное грешное дело собственной рукой, дёргая член так безумно быстро и жадно, по-прежнему с обезумевшей улыбкой представляя, как без спроса накачивает попку хамелеона своей спермой. Дыхание предательски учащается, сопровождаясь редкими удовлетворёнными мычаниями, затем всё словно замирает и погружается в тишину, почти что мгновенно прерванную громким вздохом облегчения и долгожданного оргазма вплоть до слабой дрожи в коленях, который оставил за собой небольшую дорожку вязкой чёрной жидкости на ладони. Роботу требуется ещё немного отдышаться, чтобы прийти в себя, и только после этого он осторожно поднимает взгляд на возлюбленного. Он всё ещё мирно и невинно спит, дыша ровно, не дрожа, не реагируя. Чувство вины и отвращения уже наступает на пятки, вот-вот готовое наброситься на шахтёра, но тот лишь опускает взгляд и слабо улыбается — всё хорошо, он не был пойман за преступлением. Но от улик всё так же необходимо избавиться. Недолго прожигая взглядом причудливый узор из семени на своей ладони, Карл начинает двигаться и тихо скрипеть кроватью, перемещаясь ближе к лицу юноши. Да, это однозначно было странно и отвратительно, но ведь геолог уже делал нечто подобное ранее, да и более разумного решения он прямо сейчас не видел — именно поэтому, немного изловчившись, тот прикоснулся чистой рукой к лицу хамелеона, недолго лаская его от чистой прекрасной любви, а затем насильно приоткрыл его рот и пихнул испачканные спермой пальцы в надежде, что большая часть жидкости робота останется на языке у сладкоежки. И, наверное, это было самой трудной задачей, ведь вновь спуститься, сомкнуть изнасилованному телу ноги и одеть его, хоть и немного пошумев, уже не представлялось Карлу сложной задачей — как никак, он делал это уже чересчур много раз. В тот момент, когда он удостоверился, что всё так же, как и было до его вмешательства, шахтёр облегчённо вздыхает, немного даже устало ползёт и вновь забирается под руку Леона. Прижавшись к нему с нежной улыбкой удовлетворённости, Карл недолго смотрит на его милое личико — и робко целует его в щёчку, нашептывая такие нежные, искренние и любящие слова: — Спи крепко, мой алмаз. Мне так с тобой повезло…