Summer, 21

Внезапный приступ случается в тот момент, когда Чонин увлеченно объясняет Кенсу строение легких. Не волнуйтесь, не происходит ничего печального и плохого, но когда Кенсу вдруг хлопает в ладоши и выскальзывает из кровати, красные кровяные тельца от ужаса готовы экстренно эвакуироваться из костного мозга Чонина. Черт, может, это обострение синдрома раздраженного кишечника? Кенсу нужно в туалет? Чонин может дать ему уединиться на пару минут, это не проблема. Но Чонин понимает, что снова и снова судьба-злодейка доказывает, насколько глупы его представления о мире, когда пациент начинает раздеваться догола, отбрасывая больничную одежду в самый дальний угол палаты. - О, боже, хён! - бог свидетель, Чонин не хочет наблюдать за стриптизом, едва закончив объяснять характерные признаки альвеолы! (В смысле, он, конечно, хочет стриптиз от Кенсу, но не так же внезапно! Чонину нужно подготовиться, направить свои гормоны в нужное русло и настроиться на медленную и страстную эротику). - Йа, До Кенсу, что за нафиг ты творишь?! - Чонин едва ли не вопит, когда старший умело вытаскивает из вены иглу от капельницы. - Мы, - объявляет Кенсу, хватая свежую одежду и натягивая ее на себя, пока Чонин колеблется на грани истерики, - пойдем за временем. ... - Чего? . Есть такая известная фраза, гласящая, что во всех непонятных ситуациях люди остаются верными тем принципам, что однажды уже стали мостом к их самым важным победам в жизни. Эти мудрые слова Джареда Даймонда крутятся в голове Чонина все то время, пока на остановке у больницы они ждут маршрутку. Больница, конечно, никак не тюрьма (хотя Кенсу может тут и не согласиться), и Чонин считает, что сбегать как из больницы, так и из тюрьмы - одинаково подсудные преступления, предполагающие серьезные последствия в случае, если преступника найдут. Это прямое нарушение медицинской этики, а Чонин, как будущий врач всея Кореи, до сих пор не может поверить, что совершает, кажется, самое страшное преступление за всю историю медицины. И, вправду, непонятная ситуация. Может, Кенсу в школе был отъявленным прогульщиком, пропускавшим уроки лишь из любви к искусству, но на всех экзаменах все равно получавшим пятерки?! - Хен, ты уверен, что нам стоит это делать? - будущий медик повышает голос чуть ли не до крика, потому что подъехавшая к толпе маршрутка своим оглушающим тарахтением мотора буквально разрывает барабанные перепонки на части. И, может быть, уши Кенсу действительно заложило, потому что он, не оглядываясь на Чонина, забирается в автобус и садится на сиденье у заляпанного окна. А Чонин, как потерявшийся утенок, вразвалку пробирается через злящихся пассажиров, пытаясь успеть на свободное сиденье рядом с хёном раньше, чем до него доберутся какие-нибудь извращенцы аджосси, готовые полапать старшего. Неприемлемо, Чонин никогда не позволит такому случиться! "Мой", - мысленно заявляет Чонин свои права и свирепым взглядом отпугивает бедных, ничего не подозревающих аджосси, севших в автобус. - Ты мог бы и подождать меня, - он жалуется, плюхаясь на сиденье рядом со своим парнем. - Ты все равно догнал бы меня. - Пфф. Если какой-нибудь извращенец надумал бы схватить тебя за задницу, я бы не успел тебя спасти. Застенчивой улыбки от Кенсу достаточно, чтобы свести этот разговор на нет. Накренившись, автобус устремляется вперед, и вскоре больница пропадает из виду. Чонину интересно, что скажет Тэен-нуна, когда обнаружит под покрывалом слегка пованивающую подушку с соседней койки с прилаженным к ней париком, забытым кем-то, но так удачно пригодившимся. Наверное, она завопит, а, может, останется спокойной и просто проклянет их обоих. Чонин почему-то всегда ожидает самых крайностей, и сейчас, честно говоря, ему хочется перестать думать обо всем этом, тем самым избавив себя от маячащей головной боли, согласиться на безумную идею Кенсу и просто наслаждаться. - Такое чувство, словно мы сбегаем из-под алтаря, - внезапно хихикает Кенсу, а Чонин закрывает лицо ладонями. - Господи, - бормочет он. - Ты - Чонмео, - Кенсу напрочь игнорирует шокированное выражение лица своего парня и, видимо, под действием еще кипящего в крови адреналина беспечно продолжает, - а я Кёнлиетта. Или, если тебе не нравится, ты можешь быть Чонлиеттой, а я буду твоим Кёнмео. Было бы классно хоть разок побыть в этих отношениях мужиком. - Боже, хён, - взвывает младший. - Прекрати. - Это будет наша собственная версия величайшей романтической трагедии Шекспира, и наша любовная история будет настолько грандиозной, что покорит весь мир! - Кенсу. - Да, Чонин? - Знаешь, мой сладкий, я тебя, конечно, люблю, но прекрати, пожалуйста. Аджуммы на нас уже странные взгляды бросают. - Ой. Упс. . Кенсу приводит их в Муакдон, на тихую улочку, где единственный приглушенный шум исходит от двигателей автомобилей, мельтешащих где-то ближе к центральным улицам. Чонин даже не знает, почему он еще удивляется, когда они быстро взбираются в горку, ведущую в Ингваса. Возможно потому, что он все еще не может понять связь между посещением церкви и "походом за временем", о котором упомянул Кенсу. Если только... - Кенсу. - Да, Чонин? - парень отвечает со сбившимся дыханием. Чонин задумывается, стоит ли им остановиться и передохнуть, потому что Кенсу выглядит так, словно в любую минуту может свалиться в обморок. - Сделаем передышку. - Хорошо. Раз Чонин - самый лучший парень в мире, предназначенный единственно для Кенсу, он сбегает обратно по горке до ближайшего магазинчика (который оказывается не очень-то и близко) и покупает две бутылки воды, тотчас же взбегая вновь в горку, туда, где Кенсу ожидает его скорейшего возвращения. Его бледное лицо пугает Чонина. Боже, как Чонин хотел бы, чтобы эти щечки пунцовели так же, как тогда, в их первую встречу. - Ты в порядке? Блин, да о чем он спрашивает? Конечно, Кенсу не в порядке. Но люди - самые неунывающие создания на земле, способные проиграть только в битве с саранчой. Мы врём самим себе в жалких попытках убедить себя и остальных в том, что с нами все хорошо, и что нехорошо, когда не все хорошо. Наблюдая за тем, как сквозь судорожные вдохи все еще тяжело дышащий Кенсу пытается выразить свои мысли, Чонин думает, что это невыразимо печально. Он не уверен, как долго они сидят на карточках у дороги, скрываясь от обжигающего солнца под крышами незнакомых домов. Когда Кенсу, наконец, чувствует, что готов дальше тащиться вверх по склону, Чонин ненавязчиво обнимает его за талию, чтобы хоть чуть-чуть облегчить ему жизнь. Кенсу даже не дергается и не огрызается. Чонин понимает, что все очень серьезно, ведь Кенсу - человек, который всегда отказывается от помощи, чтобы дойти до туалета или любого другого места в больнице. В парне чувствуется какое-то отчаяние и решимость, отчего Чонин решает непременно помочь Кенсу достичь храма и завершить то, что ему нужно. - Мы на месте, - радостный Кенсу выдыхает с облегчением, и Чонин не винит его, потому что если бы он был на месте старшего, то сам бы плакал от счастья. - Две упаковки свечек, пожалуйста, - как можно вежливей просят они у аджуммы за стойкой. - Хорошо, только сначала заполните эту анкету. Существует общее мнение, что аджуммы по своей природе очень любопытны и к своей золотой свадьбе, эволюционировав из молоденьких, целомудренных невест, превращаются в ужасающих огнедышащих дракониц. Поэтому парни совсем не удивляются, когда аджумма бросает на них подозрительный и осуждающий взгляд и устраивает им небольшой допрос. - Вы школу прогуляли, чтобы сюда прийти? Оба вскидывают головы, смотря на женщину с одинаково огорошенными выражениями на своих красивых лицах. - Нет, сейчас же летние каникулы. Удовлетворённая ответом аджумма мысленно раздумывает о возможности женить свою, все еще находящуюся не при делах, внучку на одном из парней, желательно на высоком - на нем мяска побольше, и сперматозоиды для будущего правнука будут сильными и здоровыми. А тот, что пониже - слишком миниатюрный и бледный, слишком нездоровый на вид. "Я - ГЕЙ", - вопит подсознание Чонина, ощущая посягающие на него, опасные мысли аджуммы. "Сгинь! - обороняется оно. - Готово. - Прекрасно. Свечки, пожалуйста, возьмите у зала с алтарем. Счастливого вам дня. - Спасибо. Когда аджумма уже остается вне пределов слышимости, на Кенсу нападает неконтролируемый приступ смеха. - Чонин, ты видел, как она на тебя смотрела? - Нет. А что? У меня что-то на лице? - Чонин проводит своими длинными пальцами по идеальной бронзовой коже, проверяя лицо на наличие грязных пятен. Но Кенсу сегодня весь из себя такой таинственный, поэтому просто качает головой и как какая-нибудь неуравновешенная школьница хихикает всю дорогу до залы с алтарем, где на высоком постаменте восседает великий, достигший просветления. Кажется, он смотрит свысока на них, смертных, и, когда ему заблагорассудится, уменьшает их очки богатства или же обеспечивает им процветание. А потом они молятся. Дольше, чем Чонин когда-либо это делал. Он вообще по натуре совсем не религиозный человек и предлагает душу господу, складывая ладони в соответственном жесте только в оставшиеся перед экзаменом минутки. Или в те моменты, когда сталкивается с преждевременным жизненным кризисом в лице разозленного Чунмена или дорвавшегося до спиртного Лухана. И если Чонину на молитву хватает нескольких секунд, то Кенсу - нет. Глаза старшего все еще закрыты, и Чонину внезапно хочется насильно разлепить его веки, чтобы удостовериться, что Кенсу еще живой. А еще его пугает то, что в этом пристанище спокойствия и безмятежности, наполненном неисчислимым количеством человеческой веры, Кенсу, который молится так искренне и страстно, затмевает всех храмовых монахов до такой степени, что они становятся не более чем рассеянной по воздуху, тускнеющей звездной пылью. Чонину хочется узнать, о чем же таком Кенсу не может ему рассказать, ему хочется узнать секреты, запрятанные глубоко-глубоко в его сердце. Поэтому чуть позже, когда они, наконец, направляются обратно, мысленно готовясь к строгим выговорам от всех медсестер, Чонин по кусочкам собирает скрывшуюся в его саду цветущего любопытства смелость и задает вопросы, на которые он хотел получить ответы с самого начала их эскапады. - Чему ты молился, Кенсу? - М-м? - Я спросил, что ты просил у бога? - А-а. Больше времени, - Кенсу поднимает на него взгляд и улыбается, а Чонин не может с уверенностью сказать, печальная ли это улыбка или беспечная. В последнее время ему все труднее становится отличить правду ото лжи, границы размываются. Реальность временами словно угасает. Как и Кенсу. - Ладно, Кенсу, тогда не будешь ли ты так любезен объяснить, о чем вообще речь? Только, пожалуйста, не говори, что ты ставил ставки на 4D с медсестрами, потому что я обязательно узнаю, кто нафиг сподвигнул тебя на азартные игры, а потом сдеру с них шкуру. - Пфф, отсутствие у тебя доверия ко мне очень печалит. Ты же знаешь, я не играю в азартные игры. - Знаю, а еще я в курсе, что это ты каждое утро перед тем, как я приезжаю, выдаешь нунам все позорные казусы, что приключились со мной в детстве. - Спалился. - Ну-ну. - А я даже не сожалею. - А стоило бы. - Над тобой так весело издеваться, ты так мило злишься. Лухан ко мне еще придет с компроматом. - Блять. Я выебу этого урода. - Как ты смеешь! Ты мне изменяешь за моей спиной? Ты должен ебать меня! - Боже, Кенсу, ради всех святых, ПРЕКРАТИ! Ему так и хочется стереть с лица этой скотинки самодовольную улыбку, желательно какой-нибудь не очень чистой бумажкой, а лучше смазкой. Чонин никогда не думал, что наступит этот день, нет, он даже не мог подумать, что когда-либо в своей жизни непревзойдённый Ким Чонин проиграет в споре с До Кенсу. Да это же святотатство! - Перестань дуться. Еще чего! - Чонин. Пш-ш. - Чонииииииииин. Нет, у Чонина гордости как у короля леса, он не клюнет на такой дешевый трюк. - Чонин-аааааааа. Лалалалалалалалалала... - Пуинь-пуинь. Нет нет нет нет нет... - Не заставляй меня целовать тебя у всех на глазах. ... нет нет... стоп, погодите, а вот это неплохая идея. - Целуй! Я бросаю тебе вызов! Кенсу закатывает свои глаза, большие-большие глаза. Чонин даже видит, как белок движется в глазнице, и, черт побери, это зрелище сразу заставляет осознать степень раздраженности человека. Но Чонин непреклонен. Он продолжает широко улыбаться в ожидании своей награды, пока они стоят на автобусной остановке, озаряемые предзакатным солнцем. - Ты же понимаешь, что я пошутил. - Целуй. - Ты еще такое дитя, - бормочет Кенсу. - Бу-бу. - Великовозрастное дитя. Чонин показывает на свои полные, сложенные уточкой губы и борется с желанием издать звуки поцелуйчиков. Кенсу повержено вздыхает и, поспешно приподнимаясь на самые цыпочки, быстро целует в щеку своего парня-нытика. Однако упомянутый парень только дует губки. Кенсу задумывается, почему. Вот же привереда! - Только в щечку? - Только в щечку. - Жмотина. - Жадина. - Ненавижу тебя. - Спасибо, я тебя тоже люблю. Все, Чонин приходит к выводу, что хватит с него жадничающих парней и нарушенных обещаний, и разворачивается, решая, что не будет разговаривать с Кенсу целых пять секунд. Раз, два, три… Но в этот момент что-то с силой прижимается к его спине. Это Кенсу сзади обхватывает талию Чонина в кольцо своих рук и упирается лбом в широкие, натренированные плечи. Лед, сковавший его сердце, тает, стекая на пол и оставляя лужицу чего-то липкого и разморенного нежностью. Кенсу что-то говорит, но оглушающий рев мотора, исходящий от автобуса, заглушает его слова. Чонин оборачивается, чтобы переспросить его, но Кенсу уже заходит в автобус. Только когда он соображает, что еще чуть-чуть, и автобус уедет без него, его намерение быстро забывается. Чонин никогда уже не переспросит его. Ему просто не представится возможности.