Непростительное

В детстве мир казался мне понятным и логичным. И я даже не подозревал, что существуют вещи, которые нельзя простить. В нашем большом светлом доме все было упорядочено и правильно. Приемы пищи в строго определенное время, чинные и подтянутые домашние учителя, тихие и услужливые домашние эльфы. Каждый занимался своим делом, к которому был приспособлен, а самым волшебным местом в доме была библиотека. Высокие, до потолка, книжные шкафы, пропахшие пылью и магией. Они хранили тысячи и тысячи книг, среди которых можно было потеряться и забыть обо всем на свете. Наша семья никогда не мелькала на первых полосах светской хроники. Наш Род просто был всегда. Обстоятельный, Древний, Благородный, Совершенный. Я жил в идеальном равновесии ровно до тех пор, пока не пошел в школу. Там впервые стройная классическая сфера миропорядка дала трещину: я столкнулся с настоящим, и оно мне не понравилось. Отец называл это трудностями в коммуникации. Должно быть, он был прав. Я мучительно сходился с людьми. Мне тяжело давалось терпеть в комнате еще троих посторонних. Мои сокурсники, а уж тем более дети с других факультетов казались мне шумными, глупыми и грязными. С ними совершенно не о чем было говорить, они не понимали шуток, и даже библиотека не дарила мне возможности побыть в одиночестве. Я все время удивлялся, почему в таком большом замке нет никаких специальных мест для уединения. Как в казарме: ты вечно либо на виду у сокурсников, либо у привидений, либо, вон, портреты за тобой присматривают. Я уверен, даже русалки из озера докладывали директору обо всех происшествиях. А еще все были чужие. Не то чтобы дома мне в любую минуту было с кем поговорить. Но обычно в конце длинного-длинного дня я всегда мог забраться на колени к матушке. И она, нежно поглаживая мои светлые всклокоченные лохмы, потихоньку расспрашивала обо всех дневных происшествиях. Я помнил ее пальцы, длинные и тонкие. Они всегда пахли жасмином и немножко воском. Как ловко распутывала она свалявшиеся за день мысли и вихры. Дуя мне легонько на макушку, она как-то всегда находила нужные слова. Тихие, спокойные, вечерние. Здесь же и поговорить было не с кем. А обсудить хотелось так много! Например, грязнокровок. Людей без роду, без племени, без истории, без знания, без уважения. Они не только ничего не знали о волшебстве, они демонстративно не хотели ничего узнавать о нем. Многих интересовал только квиддич. Или еда в Большом зале. Многим нравились до безумия шумовые эффекты некоторых заклинаний. Не вникая в причинно-следственные связи, не задумываясь о природе Магии и той Великой ответственности, которую она накладывала на человека, они врывались в святая святых, как варвары в антикварную лавку. На самом деле, это было бы еще полбеды. Ну мало ли встречалось варваров на пути великих культур? Но вот по-настоящему плохо было то, что никто из взрослых волшебников как будто даже не собирался их останавливать. При таком разрыве в знаниях о самой природе волшебства магглорожденным, как корректно их принято было называть, необходим был как минимум дополнительный год специальной подготовки, самого простейшего обучения законам и устройству волшебного мира. Они даже сказок волшебных не читали. То, что любой ребенок, родившийся в магической семье, получал с молоком матери, для них было неизведанным, странным, порою смешным, порою пугающим. Чужаки по культуре, по мировоззрению и основам основ, они тыкались в волшебном мире, как слепые котята. И никто как будто не догадывался, какие беды могло таить в себе такое пренебрежение к недостатку базовых знаний. И их отставание, их невежество зачастую компенсировались несправедливостью. Возникавшие конфликты чаще всего решались в пользу магглорожденных. Вместо того, чтобы помочь преодолеть их ущербность, этих детей постоянно окружали дополнительной заботой. Как бы не веря изначально в то, что они способны стать такими же, как мы… Взрослые быстрее привыкали на многое закрывать глаза. А в душе ребенка при виде несправедливости рождалось отторжение, постепенно переходящее в ненависть. Именно в детстве острее чувствуешь всю нелепость положения вещей, при котором чистокровные волшебники почему-то обязаны считаться с людьми, презирающими наши обычаи, нарушающими традиции и правила. И вместо того, чтобы защищать нашу идентичность, наши устои — волшебный мир склонялся в реверансе перед хохочущими варварами. Всякий раз, когда речь заходила о притеснении маглорожденных — это называли геноцидом, нацизмом и так далее. А когда притесняли чистокровных волшебников, это подавалось как торжество демократии и равноправия. Глухое раздражение несовершенством мира потихоньку поселялось в моем сердце. К концу первого курса у меня появился не то чтобы друг, но человек, с которым имело смысл говорить. Иногда он даже шутил, тихо бормоча что-то себе под нос. Шутки были смешными и меткими, но их мало кто слышал. Он и не стремился особенно делиться с кем-то своими мыслями. Хотелось верить все же, что мне он был рад. Мы совершенно случайно были поставлены в пару на зельях. Старик Слагхорн что-то обдумывал, сидя за своим столом. Потеплевший взгляд его ясно говорил о том, что мысленному взору профессора представлялось что-то не менее прекрасное, чем запеченная индейка. Я вспомнил нежный пудинг, подававшийся обычно у нас к столу. И не заметил приближавшейся беды. Хотя ведь в котле уже давно шуршало и даже потрескивало. Только когда мой сосед тонкой белой рукой вдруг накинул щитовые чары на готовое взорваться зелье, я понял, что еще секунда — и катастрофа была бы неминуема. Конечно, вряд ли бы кто-то помер от такого взрыва, но вот в Больничное крыло мы загремели бы надолго. — Прости, что так поздно. Я думал, ты специально экспериментируешь, — извиняясь, проговорил мой сосед. И блеклая слабая улыбка озарила его черты. — Нет, просто задумался, — зачем-то объяснил я ему. Как-то так повелось с тех пор, что мы теперь оказывались вместе на зельеварении, да и не только на нем. И, отыскав меня привычно глазами в Большом зале, мой напарник как будто даже с облегчением подсаживался рядом. Нам было легко вместе. Разговаривать особо он не любил, да и меня устраивало его молчаливое присутствие. Не задирай и не навязывайся — таков был негласный девиз нашего Дома. По крайней мере, у нас в гостиной можно было существовать, ни с кем тесно не соприкасаясь и не подвергаясь разговорам со стороны окружающих. Я поздно узнал, что он попал в Больничное крыло. Просто он не пришел на обед, и я спросил у соседа — почему, а тот, удивленно вздернув брови, сказал: — Так там же драка была, у теплиц. Все участники в Больничном крыле. Уже подбегая к кабинету мадам Помфри, у самой двери я вдруг сообразил, что понятия не имею, что сказать, если меня спросят. Кто я ему? Зачем пришел? Но у входа царили шум и суета, и я легко затерялся среди всеобщего гомона. Конечно, конфликт был между Слизерином и Гриффиндором. Последний и без того был сборищем безнадежных придурков, скандалистов и клинических буянов. Так еще и магглорожденных, не слишком глубоко знающих этикет и элементарные правила поведения в обществе, там оказывалось всегда почему-то больше всего. Теперь вот к палате, чтобы поддержать пострадавших, пришли «лучшие» представители львятника. Потные, шумные, они беспорядочно выкрикивали приветствия и обвинения и нелепо толкались плечами. — Чем, чем ты его так? — зудел мелкий черноволосый мальчишка, повиснув на локте парня покрупнее, пытавшегося протиснуться по переполненному коридору подальше от палаты, из которой он только что вышел. — Да не знаю я, — в сердцах сорвался тот на приставшего. — Что-то на язык попалось, вот я и запустил… У меня аж в глазах потемнело. И ноги стали ватными. И разом пропал весь суетливый шум. И в фокусе осталось только встревоженное лицо мадам Помфри, разговаривающей с кем-то через камин и даже забывшей прикрыть дверь в свой кабинет. — Ребенок нуждается в срочном осмотре в Святом Мунго… Последствия могут быть непредсказуемы. — Я забираю его домой. Мы справимся. В нашей семье не принято обращаться к общественным медикам. У нас есть семейный лечащий врач, — сказал холодный голос ей в ответ. Мадам Помфри, кажется, пыталась что-то возразить, но связь уже прервалась. Я не решился тогда войти в палату. Он лежал там на койке, худой и какой-то очень уязвимый. Какого черта его понесло в эту драку? Он никогда не был особенно успешен в боевых заклинаниях, да и скорость реакции у него была хороша только на зельях, в спокойной обстановке кабинета. Получить заклятием, неизвестным самому проклинающему, не самая приятная вещь. А уж когда и без того здоровьем не блещешь… Я подумал, что ему будет неприятно, если я увижу его в минуту слабости. И не стал входить в палату. Больше я его не видел никогда. В тот же день за ним приехал отец и забрал прямо из Больничного крыла. А поскольку до конца учебного года оставалось совсем немного, то никто даже не удивился, что он не вернулся до лета. Его и так обычно не было слышно, подумаешь, просто вот место теперь пустовало. А летом наследственная болезнь, дремавшая до поры до времени, внезапно дала осложнение, и он умер. Помню, как залетела в открытое окно его сова, и я сначала понесся к ней, потому что подумал, что это его письмо, и еще удивлялся и радовался, что он решил-таки мне написать, а потом увидел привязанный к лапке маленький бархатный мешочек, а в ней — дурацкая фигурка гиппогрифа. Он нашел ее где-то на чердаке своего дома и всегда носил с собой, считая, что она приносит ему удачу. И записка, твердой рукой, острым и колючим почерком: «Вы были дружны. Он рассказывал о вас. Думаю, ему было бы приятно, если это останется с вами...» Я не знал, что ему было бы приятно. И теперь не узнаю никогда. Неужели только я один догадывался, что могло послужить причиной внезапного осложнения? В груди поселилась холодная льдинка. Нет справедливости на свете. Все мы, все мы в этом мире тленны, Тихо льется с кленов листьев медь…<note>С. Есенин. "Не жалею, не зову, не плачу..."</note> Все лето меня преследовали эти дурацкие слова, не знаю, откуда они взялись. Но они очень ему подходили. Такие же тихие и спокойные. Как будто он отговаривал меня от ненависти.