Непростительное

В школе жизнь текла как обычно. Печально было видеть, как преподаватели умело разжигали костер нездоровой конкуренции между факультетами. Если учитывать, что в решениях своих они были часто несправедливы, ничего удивительного, что темные чувства надолго застревали у нас в груди. Декан Гриффиндора, по совместительству заместитель директора, имела в школе необычайный вес и готова была горло перегрызть любому, кто пытался хоть как-то осадить ее дикарей. Оказывается, на свете есть вещи, которые очень трудно простить. Зимой в Запретном лесу я случайно нашел зверушку. Я так и не выяснил, кто же именно это был. У нее были огромные черные глаза и очень маленький, как будто полысевший хвост. Наверняка она была волшебная, но то ли сильно замерзла и еще не успела отогреться, то ли просто была напугана и никак не решалась проявить свои магические способности в полной мере. Я наткнулся на нее в сугробе, где она сидела скрючившись, печально раскачиваясь из стороны в сторону. Не знаю, почему я ее подобрал. Она тихо сидела у меня за пазухой, осторожно высовывая длинный мокрый и необычайно усатый нос только в те минуты, когда мы оставались с ней одни в тишине и гармонии задвинутого полога. Ела она все подряд, и я так и не понял, куда она ходила в туалет. Возможно, постепенно я бы узнал ее получше, но во время очередного взрыва, устроенного милыми гриффиндорцами на зельеварении, она погибла. Было много дыма; мы, кашляя, выскочили из класса, пока Слагхорн, пыхтя, наводил там порядок. Я почувствовал неладное и схватился за грудь, где обычно грелась моя странная Тварь. Но там никого не было. Она, очевидно, вылезла под стол. Она только-только осмелела и стала иногда выбираться из тепла моей мантии наружу. Когда я вбежал в класс, было уже поздно. Под своим столом я нашел маленькое скрюченное и удивительно холодное тельце. Ребятам с Гриффиндора просто не хотелось сидеть на уроке. И они устроили шутку. Я сам слышал, как они обсуждали ее, весело гогоча. Такая милая, веселая безответственная шутка… — Скажите спасибо, что живы остались, — ворча, говорила нам тогда мадам Помфри. А я думал про себя, что особо благодарить не за что. Мир оказался совсем не таким правильным, как казалось из библиотеки отцовского дома. И масса вещей, которые были непростительны, в нем только накапливалась. Прав был отец, когда говорил, что меня подводит отсутствие навыков общения. Сложности в коммуникации проявлялись все ярче. Однажды в коридоре я сделал замечание толпе гриффиндорских варваров, несшихся, как стадо гиппогрифов, мимо старинных доспехов пятнадцатого века. Мало того, что это достояние истории могло быть повреждено при падении, неизбежном при столкновении со столь дикой ватагой, так еще и возник бы совершенно ненужный шум, отвлекающий серьезных учеников от учебы. Красные, вспотевшие, они затормозили все сразу, и удушливая волна запаха пота ударила мне в нос, заставив непроизвольно поморщиться. — Что нос воротишь, сволочь слизеринская? — спросил меня самый высокий из них. А затем поинтересовался в столь же вульгарной форме, что я имею против великого Гриффиндора. Я изрядно удивился подобной постановке вопроса и задумался, упоминал ли имя основателя Годрика и если да, то в связи с чем. Со временем я понял, что в этом, пожалуй, самый большой недостаток воспитанного и образованного человека. На необоснованный, внезапный, совершенно хамский наезд представитель славного и древнего Рода не мог моментально ответить тем же, как полагалось в этой уличной борьбе простейших. Он принимался думать о причинах столь странного поведения и наиболее приемлемом ответе. Ему и в голову не пришло бы, что это могла быть просто агрессия ради агрессии. Когда нечего сказать — бьют в морду. Когда к совершенству не в чем придраться, замечают криво пришитую пуговицу или неверно поставленную запятую в обращении. Минутного моего промедления оказалось достаточным для того, чтобы самый мелкий из них, потихоньку отделившись от товарищей, быстренько сбегал за своим деканом, и эта женщина, увидев нашу живописную группу в коридоре, холодно заявила, не дав мне произнести ни звука: — Мистер Уилкис! Вы слышали, что говорил директор о необходимости прекращения межфакультетской вражды? Десять баллов со Слизерина. И, гордо взмахнув мантией, с прямой как палка спиной и с полным осознанием хорошо сделанного дела она удалилась. А меня уже оттаскивали подальше в сторону наши ребята. — Ты что, не знаешь, что ли? Гриффиндор всегда прав. Не связывайся ты с ними. Мы и так уже сегодня столько баллов потеряли... Маленький родник ненависти, открывшийся в моей груди этим летом, радостно зажурчал. Жизнь оказалась устроена фантастически неправильно. То, что все вокруг делали вид, что ничего не замечают — было очень опасно для магического мира. Мы учились, сжав зубы, без помощи и протекции, тем честнее и слаще были наши успехи и достижения. Наш декан присутствовал лишь номинально, во всех конфликтных ситуациях словно бы растворяясь в тени. И на арену выходила разъяренная паленая кошка Макгонагалл. Мерлин свидетель, иногда становилось даже противно наблюдать, как выгораживает она своих любимчиков, как яростно воюет за них, мерзко улыбающихся из-за ее спины. Неужели им самим не было противно быть бенефициарами этой вот жульнической игры? Отрадно было замечать, что не я один понимаю пагубность происходящего. На год или два позже меня в школу пришел мальчик из приличной семьи. Малфой-младший. Мой отец всегда с уважением отзывался о старшем представителе этого рода, и мне было приятно видеть, что и младший член почтенного семейства проявляет себя достойно. Люциус пришел в школу немного заносчивым, по-детски смешным и уязвимым, но полным достоинства мальчишкой. В силу схожести воспитания и багажа прочитанных в детстве книг между нами практически сразу зародилось взаимопонимание. Да, он был младше меня. Но древность наших Родов и воспитание, проявлявшееся в мельчайших деталях его поведения даже в таком юном возрасте — все это придавало нашему общению оттенок глубокого взаимного уважения. Слишком многие вещи были понятны без слов. За стенами родного факультета можно было лишь обменяться быстрыми взглядами и пренебрежительно пожать плечами: и это значило больше, чем все обвинительные речи декана Гриффиндора. Благородный чистокровный волшебник должен жить с высоко поднятой головой, на лице его всегда должна быть улыбка, как бы погано не было у него на душе. Никогда не выказывай слабости перед чужими — вот еще один наш девиз. И только другой чистокровный поймет, сколько затаенной боли в твоей красивой холодной маске, и сумеет увидеть, сколько печали и тоски прячется в уголках вечно улыбающихся глаз. На таком понимании вырастают глубокие и надежные взаимоотношения. Не знаю, можно ли их назвать дружбой. Слово это, особенно столь многократно использованное гриффиндорцами и столь вульгарно толкуемое их приспешниками, уже невольно вызывало у меня отторжение. Так что не стоило называть это дружбой: просто отношения взаимной привязанности, построенные на взаимном уважении. Позже именно Люциус познакомит меня с интересными людьми. Уже после окончания школы мы часто будем собираться у них дома, на званых вечерах для своих. По мере взросления моя детская наивная вера в справедливость мира, в непредвзятость старших, в независимость оценок таяла, как и уверенность в правильности миропорядка и счастливом будущем магического мира. С горечью и болью я все более убеждался в том, что в школе, да и в магическом обществе тоже, чего греха таить, есть факультет любимчиков и правильных людей, а есть факультет изгоев. Только вот эти изгои тащили на себе весь магический мир: организуя комитеты и комиссии, сборы пожертвований, создание новых разумных законов и систему поддержания уже имеющихся. Ведущие посты в министерстве, отделения в Мунго тоже почему-то частенько возглавляли выпускники этого ненавидимого всеми факультета. Я внезапно понял, что мир устроен так: кто-то работает, а кто-то критикует и перетягивает на себя внимание, славу и знаки отличия. Мне казалось, что я уже достаточно разочаровался в устройстве мира. Но судьба готовила мне новый удар. Я учился уже на старших курсах, когда в школу пришли отъявленные хулиганы и негодяи; они быстренько собрали шайку, доблестно наименовавшую себя Мародерами. Я уже смирился с тем, что грязнокровки получают больше внимания и им всегда предоставляется фора вместо того, чтобы просто выделить дополнительное время для учебы. История и традиции магического мира в школе волшебства не ценились ни на грош, последствия должны были быть ужасающими. Такое положение вещей ощущалось как хоть и крайне печальное, но, увы, вполне предсказуемое. Магглорожденные пользовались нечестной игрой, протекцией и защитой, и если ты встречал подобного, то все же хотя бы мог представить, чего тебе следует от него ожидать. Но мой мир окончательно пошатнулся и рассыпался в прах, когда я увидел, как потомки чистокровных Домов становились отъявленными негодяями. Как представители родовитых семей из природной лени и нежелания делать что бы то ни было вообще пренебрегали так явно, так открыто обязанностями чистокровного волшебника! Безусловно, гораздо проще слоняться и предаваться безделью, ничего не знать и гордиться этим, потому что так ты ближе к магглорожденным. Ты же таким образом защищаешь их, выступаешь на их стороне. А то, что ты при этом остаешься неучем, — кого вообще это волнует! Самый легкий и простой путь: не прилагая усилий, объявить себя борцом за права угнетенных и быть лучшим среди посредственностей. Я мог еще понять — Поттер. Поздний и единственный ребенок в семье; говорили, родители до невозможности избаловали его, позволяя своему отпрыску все. Но Блэк! Представитель древней уважаемой семьи, своим поведением разбивающий сердце и сводящий в могилу почтенных родителей. Да, это было печальное зрелище. Хорошо, хоть младший брат этого отщепенца, поступивший, кажется, несколько лет спустя, придерживался правил поведения, принятых в порядочных семьях, и изо всех сил старался вернуть пошатнувшееся величие древнему Роду. Конечно, я был погружен в подготовку к экзаменам и углубленное изучение премудростей волшебства. Но и до меня доходили отрывочные слухи о почти открытой войне, объявленной одному нашему младшекурснику. Я знал, что этот странный замкнутый мальчик упорно учится, наверстывая упущенное, не полученное им в силу рождения. Он изо всех сил старался преодолеть и побороть ущербность своего происхождения. В это время молодые люди, снискавшие себе дешевую славу и не обременяющие себя ни учебой, ни достойным поведением, объявили ему вендетту и считали это очень забавным. На глазах у всей школы происходила травля человека, ребенка, в конце концов, мальчишки, и никто палец о палец не ударил — характерная история. Он же слизеринец, а у нас демократия. Я понял, что в мире легко совершается непростительная несправедливость. Как же ненавидел я добренькую ухмылочку директора. И его ясные, голубые, лучистые глаза в окружении морщин. Старый, подлый лицемер. Укрылся за стенами школы. Заслонился давнишними научными достижениями и почтенным возрастом. Зажимал и душил все новое и прогрессивное. Всеми доступными ему способами унижал и ущемлял старейший и благороднейший из факультетов. Тогда еще я не знал, что Темный Лорд приходил как-то с просьбой предоставить ему место учителя в школе. Сколько новых возможностей открылось бы перед нами еще тогда! Какими великолепными знаниями обогатилась бы личная копилка каждого ученика! Но ограниченный, трусливый и предвзятый директор не хотел на самом деле открыть доступ к истинным знаниям подрастающему поколению. Он не принял нашего Лорда на должность учителя защиты. Имеющий власть, он пользовался ей в корыстных интересах и ставил препоны между молодыми умами, силой и знаниями, свободными от маггловских предрассудков, и потакал навязываемому нам убогому делению магии на светлую и темную. Безнаказанность всегда порождает жестокость. История травли нашего сокурсника была мутная и очень нелицеприятная. Нападения в темных углах, вчетвером на одного. Чего же еще можно было ожидать от людей, презревших честь своего Рода и настолько ленивых? Очевидно, даже не заглядывавших никогда в кодекс чести и поведения порядочного волшебника, изданного в 1569 году под редакцией Уилкса Бородавчатого, моего пра-пра-пра-прадеда, между прочим. Хуже всего было то, что этот новенький полукровка, вероятно, в силу своего незавидного происхождения, не знал о возможности и необходимости официального обращения с просьбой о защите и покровительстве к старостам и представителям Древнейших Родов. Хотя, вполне возможно, что не просил он ни о чем из-за какой-то странной, не приличествующей его положению гордости. Так или иначе, но без официального запроса, объявленного по всей форме, мы ничего не могли сделать, и факультеты скатывались в пучину междоусобной войны при полном попустительстве директора школы. В благородных семьях есть свои уставы и правила. Ты не можешь панибратски навязывать свою помощь. Не просят — не лезь: вот главное правило чистокровных. Но от сознания собственного бессилия ненависть в груди крепчала. Я становился старше, и мир вокруг терял свою яркость. К каждому дню, к каждому вздоху прикипал теперь металлический вкус ненависти. Когда я уже практически заканчивал школу, произошел какой-то уж совсем возмутительный случай. Подробности никому не были известны. Историю, естественно, замяли. Там был как-то замешан личный протеже директора, странный, мутный, болезненный мальчик. Не помню сейчас, как его звали: Люпус, Рюмос? — но один взгляд на этого ребенка рождал смутные тревоги и сомнения в душе не одной матери, и если бы директором был не такой узурпатор власти и самодур, уверен, попечительский комитет под давлением родителей незамедлительно потребовал бы устроить официальное медицинское освидетельствование этого ученика на предмет выявления вероятных опасностей его болезни и степени заразности ее для окружающих. К сожалению, с нынешним и тогдашним бессменным директором Хогвартса любые заявления в сторону лиц, угодных директору или его заместителю, рассматривались как посягательство на частную жизнь и свободу, а также ущемление прав каких-нибудь меньшинств. Самое интересное, что в подобных историях вы никогда не догадаетесь, о каких меньшинствах и прегрешениях с вашей стороны идет речь, и только уже из слов обвинителя выясните, что все это время допускали возмутительную дискриминацию по отношению к гномам, русалкам, гоблинам или кентаврам, представителям других национальностей или вероисповеданий. Так или иначе, но тот молчаливый мальчик с нашего факультета попал в Больничное крыло, а зачинщикам этого безобразия, естественно, ничего не было. На страже их спокойствия стояла сама Макгонагалл. Вся история передавалась шепотом из уст в уста; мальчик тот стал еще более замкнутым и молчаливым, а мне захотелось поскорее закончить постылую школу и навсегда забыть имя Дамблдора, постаравшись в дальнейшем никогда не сталкиваться ни с кем из учителей. При одной мысли о них ненависть вскипала в душе горячей волной и мельчайшими бодрящими пузыриками разливалась под кожей. Она поддерживала в минуты грусти. Она придавала сил совершенствоваться и учиться дальше.