Непростительное

Я не должен жалеть магглов. С чего бы? Их — что грязи. Мы же не жалеем рыбу, выловленную из океана? У каждого свое предназначение. Когда мир устроен неправильно и элитные, уникальные представители общества вынуждены прозябать, пресмыкаться — в таком мире нужно что-то менять. И если он не готов меняться добровольно, надо его заставить. Все просто. Мы должны остановить катастрофу. Мы — последний бастион на страже гармонии. Подумать только, чистокровные маги исчезают как вид. Когда я вспоминаю об этом, когда всплывают передо мной лица погибших товарищей — во мне разгорается лютая ненависть. Праведная, справедливая. И полыхает огнем и приносит силу и могущество. Я колдую и чувствую, что это не я один — это вся сила Рода, предков, это вся древняя мощь волшебства. И, окрыленные этой древней могущественной силы мы сметем магглолюбов, безумцев и слепцов, и мы доберемся до главных негодяев — Муди и Дамблдора. Огонь во мне горит. Холодным яростным пламенем он сжигает границы человеческого, бренного, случайного, он питает мои силы. И с каждым новым проклятием огонь этот растет в груди, ширится и несет меня дальше, ввысь, вглубь, в открытый, бесконечный, яростный космос. <empty-line> Почему-то я очень ясно запомнил рейд, когда мы встретили братьев Пруэтт. Гидеона и другого еще. Мальчишки. Нас было пятеро, а этих всего двое — сопливые салаги. Отважные и бесстрашные. Но разве это мы виноваты в том, что представители Света запудрили им мозги, заговорили зубы, а потом спрятались в кусты? Разве это мы оставили их без поддержки? Кто виноват, что вся их организация еле работала, день изо дня теряя своих участников, как деревья теряют листья на осеннем ветру? Не мы ввели их в заблуждение, подтолкнули к гибели и бросили. Это не наша вина. И кровь их не на наших руках. Сам-то этот директор в рейды защитные не ходил. Спровоцировал вот это вот все, войну разжег — и в кусты. Дальше совращать малолетние умы. Они сражались как львы, оправдывая название своего факультета. Убили пару наших ребят. Черт. Чистая кровь и чистая кровь. На самом же деле мы — Рыцари одного Ордена, а сражались друг с другом, как слепцы. Мы аппарировали, поддерживая раненых; я обернулся и увидел искалеченные тела. Мальчишки, совсем еще мальчишки. А ведь могли бы жить и жить. Погубленная жизнь, потерянные возможности. И в этот миг впервые мне пришла в голову странная мысль, что тот великий огонь благородной ненависти, который давал нам свободу и силы — он же и не давал нам разглядеть, что бьем-то мы по своим, что теряем мы чистокровные жизни, будущее. Это Адское пламя праведной ненависти почему-то нельзя было перенаправить или остановить. А потом был очередной рейд, каких было много: полутьма, огонь, вспышки проклятий, зеленая метка гордо реяла над домом изменника. И тогда этот парень попер на меня. Я орал на него, а он просто смотрел и шел дальше. Посылал режущее, а он не защищался. И тут я понял, что у него даже палочки в руках нет. Он не только безоружный, он и не маг вообще, попросту старый маггл, к тому же ещё и глухой. Стоял здесь, истекал кровью и непонимающе озирался вокруг. Этот старый идиот прибежал на выручку соседям, и благородные воины Света, конечно же, не преминули воспользоваться его помощью, подставили, как пушечное мясо на убой. Вокруг сражались, орали и грохотали: слышались и детские вскрики — у изменника была семья. А этот маггл, чертов старик, просто стоял и смотрел на меня, в его широко распахнутых белесых старческих глазах было — кроме боли, больше боли — изумление. Его скудные мозги не могли собрать причину и следствие. И по рассечённому лбу стекала капля крови. И от этого безмолвного, непонимающего взгляда меня накрыло. Это сделал я. Не в честном бою, не равного по силе, не молодых, озверевших и распоясавшихся ублюдков, пинающих сапогами в живот безоружных связанных и беззащитных мальчишек. Нет, мне, по злой насмешке судьбы, достался этот вот старый, немощный, по-идиотски отважный старый маггл, прибежавший на крики детей и разгорающийся огонь. Не понимая ничего в происходящем, не имея и крупицы магии, этот немощный старик примчался спасать чужих ему детей. Просто потому, что иначе не мог. Сколько же нужно было иметь смелости и какой-то древней отваги, чтобы вот так ввязаться в бой с даже не ведомым тебе противником? Не размышляя, не взвешивая, не оценивая шансов на спасение этих мелких ублюдков своего никчемного соседа да и себя самого… И это я его убил. Безоружного. Не в бою. Рана на лбу у него росла, кровь темнела. «Господи, пожалуйста, пожалуйста, сделай так — я сейчас закрою глаза и проснусь в своей комнате. Мама прибежит на мой плач, будет гладить меня по макушке мягкими теплыми руками, пахнущими нежно жасмином и ванилью. Мама, милая, прости меня, пожалуйста. Это же только сон?» Я открыл глаза: маггл все еще стоял на ногах, слегка пошатываясь. На беду, его уже увидела Белла, и нехорошая улыбка расползлась на её лице. «Нет, по крайней мере, это я могу еще сделать. Смерть твоя будет быстрой». Зеленый луч возник мгновенно, но летел почему-то мучительно медленно. Прошли годы, тысячелетия, прежде чем он пронзил впалую грудь старика. Чертов поганый старик все еще смотрел на меня, изумлённо, задумчиво. Так ничего и не понял, старый ублюдок. Как бы я хотел, чтобы на твоем месте был этот подлец, Дамблдор. Как бы я хотел сам быть сейчас на твоем месте. Поздно, тело оседало, как груда старого тряпья. Белла недовольно поморщилась: — Зачем так рано? Я равнодушно пожал плечами. — Он мешал. И в то же самое время я слышал, как рушатся хрустальные замки, что еще каким то чудом прятались где-то глубоко у меня в душе. Осколки ранили не хуже проклятий, и от звона уже не было слышно ничего, я лишь мотал головой, как контуженный. Мое тело медленно погружалось на самое темное дно океана, не было больше звуков, запахов, не было больше солнечного света. Последние пузырьки воздуха равнодушно поднимались вверх. — Уходим, — прокричала мне в ухо Белла. И увлекла в вихре аппарации. Мы разошлись быстро, и это было хорошо, потому что меня вывернуло у первого же столба. — Вот ведь пьяни развелось, — слышал я недовольный шепот прохожих. У меня недоставало сил даже накинуть дезиллюминационное. Меня выворачивало так, как будто все мои внутренности просились наружу. Господи, да, это был бы выход — я хотел бы выблевать тогда свое сердце, свою черную, изъеденную червями душу. <empty-line> «Мама, прости меня. Нет больше мальчишки с волосами цвета и запаха льна, полного надежд, жаждущего так просто, так по-детски изменить весь мир к лучшему. Та древняя сила, ожившая в нас, оказалась дьявольскими силками. Я теперь слышу ее хохот. Он никогда уже больше не смолкнет у меня в ушах. Обещала могущество и власть — а подарила кандалы и угли. Где теперь моя воля? Где теперь моя сила? Я пытаюсь сотворить Патронуса — и только дым вылетает с конца палочки. Меня больше нет, нет ни радости, ни силы. Только Тьма. Великая, древняя Тьма, хохочущая над недоумками, возомнившими, что могут подчинить себе Ненависть. Жалкие юнцы, знайте — каждое Непростительное вы направляете в себя. Я слышал, что наш Темный Лорд хотел создать войско инфери. Что ж, он уже их создал. Последний воздух давно вышел у нас из груди. Люди не умеют дышать под водой. Мы давно уже перестали быть людьми. Из благородных рыцарей мы превратились в войско инфери. Наши тела гниют, наши рты источают удушливое зловоние гниющей плоти, но мы улыбаемся и двигаемся как живые, а поскольку все мы глубоко под водой — запах не слышен, и звуки не разобрать, и не видно, как нелепо и странно мы все тут двигаемся. Самая страшная смерть, кое-что похуже Смерти — сгнить заживо. Ходить, говорить и улыбаться, и знать, что в твоих кишках, в твоих позвонках, в самом сердце твоем давно поселились черви, самые презренные, самые низкие, грязь из грязи. Смешно... мы считали себя чистокровными, благородными, мы защищали чистоту крови. И теперь нашими глазами глядит на мир вокруг грязь. Нашими устами говорят черви. И самое омерзительное, что теперь вот так вот я буду жить дальше. Не по инерции, и не из страха, а потому, пожалуй, что даже умереть не достоин». <empty-line> С той ночи что-то изменилось у меня в глазах. Пелена, сказочный романтический сон спали. Прекрасная мечта о благородных рыцарях Ненависти растаяла. Образ Воина-Защитника истлел в руках, и я вдруг увидел своих товарищей — почти полусгнившие скелеты. Мертвецы, с пустыми глазами, ищущими чего-то, боящиеся самих себя. Рейды, убийства, смерти. Свои, чужие — какая теперь уже разница. Мы все давно уже были на дне океана, и только тьма окружала нас. <empty-line> В очередном рейде я заметил того полукровку с нашего факультета, которого травили в школе. А этот мальчишка сильно изменился. Я невольно залюбовался отточенностью его движений — боевая магия на высоте. И кто его только учил? Прекрасный боец, отличный дуэлянт. Спокойный, хладнокровный. Не то что Долохов. У того азарт и извечный русский кураж частенько брали верх над целесообразностью. Мы теснили нападающих, аврорам не помогало подкрепление. Как бы я хотел повстречаться с Муди. Вот кому бы я с радостью распорол бы брюхо, выпустил бы кишки и смотрел бы, как он на них любуется. При желании агонию можно продлевать довольно долгое время. Но настало время уходить. Не то чтобы нас пугал численный перевес, просто не было смысла терять хороших бойцов. Перед аппарацией я невольно отыскал глазами этого хладнокровного мальчишку: не то чтобы я за него волновался, но всякое бывает в бою. Шальное проклятие из-за угла, например. Я нашел его взглядом не сразу. Он в углу возился над трупом. Такое ощущение, что он прятался от любопытных глаз. Какая мерзость. Я мгновенно вспомнил, что он — полукровка. Неужели он не брезговал мародерством? Но движения палочки были скупы и уверенны, и это не были манящие заклинания. Черт, это лечебные. Я узнал их в одно мгновение. Я узнал бы их из тысячи других и с большего расстояния. Сколько раз при мне любимая тонкая рука выводила эти невидимые знаки? Он, мой солнечный, теплый, лохматый мальчишка учился всегда. Даже когда мы были вдвоем. Даже после самой удивительной, самой горячей близости. По утрам, просыпаясь, я находил его повторяющим лечебные заклинания. По вечерам, в свободную минутку, он отрабатывал движения. — Как будто ты можешь их забыть, — улыбаясь, бросал я ему. — Ну мало ли… — смущенно улыбался он мне в ответ. — А вдруг в критический момент я растеряюсь. Он всегда боялся растеряться и не спасти. Не помочь. Кто бы помог ему самому. Так, вот это заклинание стабилизировало работу сердца, вот это — удаляло осколки костей из легких. Черт, да это был и не труп вовсе. Это был ребенок, на вид лет десяти-одиннадцати. И он хрипло дышал. Бездумно я невольно любовался ювелирными отточенными движениями тонких уверенных рук. Минуту назад они посылали убийственные заклятия. А сейчас с той же легкостью изящно штопали и лечили. Секунда, и завершающим заклинанием легло быстро рассеивающееся дезиллюминационное. Ну, конечно, через пару минут сюда нагрянут авроры, мы аппарируем, а они обнаружат ребенка. Зачем? Ловкий отвлекающий маневр? Но за нами не угнаться в аппарации, что за?.. И тут я наткнулся на жгучий взгляд черных глаз. Никакой ненависти. Спокойствие и точный расчет. Ещё до того, как я издам хоть звук, в меня полетит смертельное проклятие. Нет, конечно, мальчишка еще не настолько хорош, чтобы уложить меня сразу, но в глазах его было столько решимости, что было ясно — хотя бы со второй попытки, но он меня уничтожит. Кто заметит пару лишних заклинаний в разгар боя? Он будет драться насмерть, этот худой некрасивый мальчишка. О, Мерлин, он убьет меня не раздумывая, меня, своего брата по оружию, из-за этого вот подлеченного полупридушенного, вытащенного им с того света щенка. Я равнодушно пожал плечами и повернулся к нему спиной. «Бей в меня, мальчик. Ты даже не представляешь себе, как же я этого хочу». Как он меня вычислил? Как понял, что я не выдам? Мы спокойно аппарировали и мирно разошлись. Встречаясь с ним позже — на собраниях ли, на рейдах — я натыкался только на спокойное вежливое равнодушие во взгляде холодных черных глаз. Кажется, нам обоим было что скрывать. Как же хотелось мне сказать ему тогда: «Мерлиновы штаны! Какой же ты идиотский, наивный мальчишка! Разве ты не знаешь, что то, что ты делаешь — не выход? Какую часть своей души ты пытаешься отмолить у бога? Это все равно что научиться дышать под водой. Никому не доступно это умение. Твои попытки — лишь жалкие потуги сбежать от сжигающего Адского пламени. Месяц-другой — и ты тоже станешь инфери». * * * Это была засада. Нас кто-то предал, нас ждали авроры, они были подготовлены и вооружены, а местность накрыта антиаппарационным куполом. Мы сражались спина к спине, нам во что бы то ни стало нужно было выйти из ловушки. Несколько наших погибло — сразу после аппарации не так-то легко давать бой. Но теперь им нас уже не взять. Ненависть против ненависти, отчаянье против отчаянья. Одно Адское пламя скрестилось с другим. Мы проложили дорогу, мы почти уже выбрались, и тут я увидел, как старый мерзкий Муди, уже издыхая, уже обливаясь кровью, послал смертельное в спину уходящим. Таковы они все — воины света: погибая сами, норовят забрать с собой как можно больше народа, чтобы не было страшно в одиночестве, не иначе как. Метил он, конечно, в самого молодого, самого слабого. Тот черноглазый мальчишка был ранен и чуть отстал, замешкался — обвисшая рука не слушалась. Зелёный луч летел неумолимо метко и быстро. Некогда было размышлять. И я просто загородил путь зеленому, ставшему таким уже обыденным и привычным в нашей жизни, свету. И облегчённо улыбнулся, когда встретил грудью жгучую ненависть старого подлого аврора. Пока я падал, как будто прошла целая вечность. Я видел, как плачет черноглазый мальчишка над телом погибшей женщины; я видел, как оберегает и хранит он такого же черноволосого мальчишку; я видел как, хрипя, умирает он на грязном полу старой хижины. «Ну уж нет, мальчишка. Ты не умрешь, ты будешь жить всегда. Потому что, сдается мне, ты научился дышать под водой». Уже почти касаясь грязного пола, перед самым последним вздохом я услышал хруст — это сломалась под чьей-то ногой выпавшая у меня из нагрудного кармана маленькая фигурка гиппогрифа. Вот черт, что за глупость?