Непростительное

Потихоньку, подспудно, как начинается таянье снегов в лесу по весне, к нам подкрадывалась война. В министерстве молодой Крауч добился разрешения для авроров и сочувствующих им применять Непростительные при поимке и допросах подозреваемых. Бравые авроры беззастенчиво нападали на наших ребят. Выбирали помоложе, чтобы наверняка. Брали совсем еще юнцов. Как их метелили в Аврорате, как издевались при аресте! Крауч считал, что вступившие в ряды Рыцарей потеряли право на сочувствие, и любые методы войны допустимы в применении к пленному противнику. Я видел однажды труп одного из наших. Лет двадцати всего, мальчишка. Думаю, смерть была для него облегчением. Конечно, что еще могли предложить ничтожества, сбившиеся в кучу, тупая толпа, проталкивающая диктатуру большинства. Что нам оставалось? Постепенно и мы в нашей организации переходили от слов к делам, и возвращаясь с рейдов, я почему-то боялся приблизиться к моему мальчишке в оранжевом свитере. Не знаю, в чем была причина. Мы делали правильное и необходимое дело. Мы боролись с засильем магглов, мы пропалывали сад, уничтожая сорняки. Кто-то же должен был взять на себя грязную работу. И я старался изо всех сил, чтобы приблизить миг торжества волшебников, очистить этот мир для моего солнечного мальчишки с медовыми губами. Но, приходя прямо с рейдов домой, уже наложив на себя очищающие, я все равно медлил у нашей двери. Мне малодушно казалось, что вот я войду, а он прочитает каким-то шестым чувством запах гари и увидит запекшуюся чужую кровь у меня на сапогах. И мне становилось так страшно в это мгновение, сердце ухало где-то в ушах, и было гораздо хуже, чем в рейде, когда подкрадываешься к дому и знаешь, что там, вот за этой тонкой стеной, тебя ждут. Там стоит кто-то, тоже освещенный ненавистью, и хоть твоя ненависть праведная, а у него — так, заблуждения одни, все равно погано — а вдруг в этот раз их возьмет? А потом — вроде уже выдохнул и смотришь гордо на расцветающий над домом изменников Знак Рыцарей, а сердце вдруг сожмет тоска. Иррациональное такое чувство, дурацкое, и кажется, что не приближаешь ты вовсе момент торжества справедливости, а падаешь в какой-то глухой колодец. И уже даже не верится, что можно вот сейчас просто аппарировать домой, а там будет ждать тебя солнечный мальчишка с медовыми губами. Мой мальчишка. Закончив Рэйвенкло, факультет заучек и зануд, он потом отправился учиться на медика. Он хотел лечить. Я говорил ему: «Идет война. Ты должен определиться. Должен выбрать сторону». А он отвечал мне: «Я — врач. У меня нет стороны. Я должен лечить». Он любил качать ногой, сидя за круглым столом в моей маленькой съемной квартире. Он мог долго рассуждать о чем угодно, держа фарфоровую чашку с горячим чаем в руке и болтая ногой, положенной одна на другую. Пар медленно и мирно поднимался над тонкостенной хрупкой посудиной. Он очень любил маленькие хрупкие фарфоровые чашки. И так небрежно — и в то же время бережно держал их в руках. Он был очень внимателен к жизни во всей ее звенящей беззащитной, уязвимой хрупкости. Он отчаянно жестикулировал, поясняя жестами красочные рассказы. Матушка сочла бы это вульгарным, но в его исполнении это не имело и тени вульгарности. Так выплескивалась наружу его эмоциональная живая горячая натура. Так пробивались в наш мир удивительные солнечные лучи, которые он носил в себе. Так вот, какие бы безумные па ни выделывала кружка с горячим чаем — он ни разу не пролил ни капли. И кружек не разбивал, хотя сквозь прозрачные стенки тонкого фарфора была видна тень его теплых пальцев, такими хрупкими были стенки. Из него действительно вышел бы прекрасный целитель, так точны и ювелирны были его движения. И рассказывать он умел. Задорно, весело, заразительно. Чай постепенно остывал, и, закончив рассказ, он выпивал его залпом, уже холодный и полностью потерявший аромат. «Так чай не пьют» — сказала бы матушка. Несомненно, она была бы права. Но он и не пил чай, он просто жил, насыщенно, интенсивно, как будто знал, что ему отпущено очень немного. Мы любили сидеть с ним в обнимку на полу перед камином. Он просто прижимался спиной к моему животу и мог сидеть так часами; это было удивительно нелепо и глупо, я даже не видел его лица, только лохматая вихрастая макушка упиралась мне в подбородок. Его острые локти пихали мои ноги, волосы лезли мне в нос, а я таял в волнах исходящего от него тепла. Слишком часто я выдирал себя из этого тихого, нежного, блаженного омута. Я вел себя, как взрослый и ответственный человек: поднимался и говорил, что у нас еще куча дел, что мне надо идти. Про себя я думал, что мы вот-вот изменим мир к лучшему, победим в этой нелепой затяжной войне, и я наконец-то смогу уделять больше времени моему малышу, моему смешному и смешливому солнечному мальчишке. Долг никуда не делся, война до сих пор не выиграна, мир пребывает в запустении и неорганизованности, а моего мальчишки больше нет. Он никогда напрямую не спрашивал меня о моих делах. А я не рассказывал ему подробностей, почему-то мне казалось, что он меня не одобрит. В тот вечер у меня было отдельное задание, и я не пошел на общую сходку. В тот день на моих братьев по оружию была устроена облава, а мой золотистый мальчишка в оранжевом свитере решил сделать мне сюрприз. И купил огромный мешок апельсинов. Они наверняка так нелепо смотрелись на той пустынной, заляпанной кровью заснеженной улице. Он любил ходить пешком. Чертов идиот. Я не знал, что он идет меня встречать. Обычно я всегда следил за ним, охранял его, как мог. Он решил сделать мне сюрприз и отправился меня встречать вечером. В мороз. С огромным мешком апельсинов в руках. Его любимый оранжевый цвет. Его любимые фрукты. Похожие на солнце и закат, на цветы и любовь. Мне они всегда казались очень маггловскими. Ненавижу апельсины. Нас предали. Кто-то донес в Аврорат о месте сбора Рыцарей. Улица была накрыта антиаппарационным куполом, привязанным к метке. Магглоотталкивающие чары делали свое дело. На тротуаре не было ни души. И когда там появился он — смешной, нелепый мальчишка с мешком апельсинов в руках — сразу несколько заклятий понеслись в его сторону. Авроры действовали по инструкции и рассуждали логически. Магглов в переулке быть не может. Аппарировать человек с меткой не может. Значит, если по улице идет человек, он точно не маггл, а идет потому, что не может аппарировать: значит, у него есть Метка. Шесть режущих, два обжигающих и пять взрывных. И три Авады. Я видел отчет из Мунго. Я не видел тело. Кто бы меня пустил. Я видел только потом картинку, глазами его сестры. Она пришла ко мне — строгая, прямая. Нелепая шляпка с черными перьями на самой макушке. — Я знаю, вы были близки. Наверное, вы должны это видеть. И она положила мне на стол лист заключения из Мунго и выписку из заседания суда. «Он мог быть Пожирателем, — вот что сказал Муди в свое оправдание, — мог представлять опасность. Мои бойцы действовали верно». «Неизбежные потери среди гражданского населения» — был вердикт суда. «Девочка моя, мне очень жаль. Это война», — сказал ей Дамблдор. А потом она посмотрела на меня своими выгоревшими сухими глазами и открыла мне свой разум, и я увидел морг. И тело. И похороны. Тихий маленький крематорий и прах, развеянный по ветру. Это правильно. Даже на могилу сходить я не мог. Это верно. — Я уезжаю во Францию, — сказала она сухим потускневшим голосом, — Вы можете здесь воевать дальше. Конечно, она винила меня. Конечно, она была права. И права она была еще, что уезжала. Женщинам не место на войне, она выжигает в них что-то самое главное. Жизнь окончательно потеряла цвета и даже запахи. Слилась в единый, бесконечно повторяющийся круг. Днем — ценные бумаги, вклады и холодные цифры, вечерами — рейды. Краем уха, как сквозь толщу воды, я слышал женские крики и плач детей. От них легко было отмахнуться, они словно растворялись в звенящей пустоте глубокой воды. Я лишь пожимал плечами и шел дальше. Неизбежные потери среди гражданского населения. Это сказали вы. Я шел в самую гущу, я искал сильных противников. Кто-то говорит, я жаждал смерти.