Незатянутая петля

— Глотай.       Глаза слезятся, а горло стянуло спазмом. Сжав веки, сморгнул с них влагу и, ощущая горячо дергающийся в глотке член, рефлекторно проглотил горькую сперму.       Это было унизительно, до неприличия унизительно. А ещё важнее, больно: шея затекла в неудобном положении, а чужие пальцы на ней не давали даже голову откинуть, вжимая до предела в пах. Спина, изогнутая знаком вопроса, чтобы наклон был достаточным, тоже ныла от происходящего. И колени. Конечно же стоять, уперевшись ими в пол, больно, особенно если делать это дольше пяти минут.       Но кто виноват, что этот мудак, в силу возраста или свинства, никогда не торопился кончить? Точно не я, это не в моих интересах.       Наконец грубая рука, прямо так, за шею, отдергивает меня назад и я морщусь, смотря на чужой опадающий член. Не могу оторваться от любования тем, как он скукоживается, будто какой-то изюм. Губы противно горят.       Ненавижу изюм. — Как я и говорил, сосешь ты паршиво… — вздыхает эта биомасса и застёгивает ширинку чёрных классических джинс, до этого поправив криво висящие яйца. «А других учителей он за такую одежду штрафует.».       Наконец я поднимаю взгляд, чтобы «полюбоваться» директором своей чудесной школы. Мужчина, практически дед, лысеющий, дряблый и воняющий таблетками, далеко не в первый раз вызвал меня на «ковёр». Более того, он явно зачастил, решив, что я бесповоротно на его крючке. И никогда с него не слезу.       Провожу тыльной стороной ладони по все так же горящим губам и встаю, оказываясь выше сидящего передо мной человека в около деловом наряде. Мне нравится быть выше него, словно лишь в этот момент в мире воцаряется идеальный баланс в наших неравных отношениях. — Не вызывайте меня слишком часто, скоро олимпиада, нужно готовиться. — сухо бросаю я, на что директор кривится и взмахивает рукой, выпроваживая: — Ты бы поскромнее себя вёл, малой. Знаешь же, что я делаю с теми, кто зубоскалит. А теперь иди.       Я знал. Хорошо знал на собственной шкуре.       Поэтому тихо извинился, опустив глаза в пол и вышел, едва удерживая себя от того, чтобы на выходе не хлопнуть дверью.

***

      Я блевал в вонючем туалете младшеклассников, в это время этаж уже пуст от детей, мне свидетели были не нужны. Сплюнув остатки желчи, поднялся с колен и, стараясь не думать о том, что мелкие засранцы обоссывают здесь все, до чего дотянутся, иду к низким умывальникам. Не думать об этом совершенно не выходит. Вроде все здесь такое современное, а моча, как в прошлой школе, так и в этой, воняет одинаково. Детям даже сушилки для рук поставили, кабинки сделали, везде модные раковины под рост и зеркала с подсветкой, а они как ссали на пол, так и продолжают. «Элита» — морщусь, словно от зубной боли. Хочется вернуться в родные обшарпанные стены, где можно срать на толчке, держа друга за руку, а единственная вода, что течёт из крана, желтая. Выуживаю из рюкзака зубную пасту и щетку. Их, как и сменную одежду, аптечку, документы и тетради, я всегда таскаю с собой. Иногда это выходило мне боком, но, чаще, было лучше с ними.       Чищу зубы в тишине, пялюсь на своё отражение. Бледный долговязый парень из Зазеркалья отвечает хмурым взглядом жутких холодных голубых глаз. У меня всегда были красивые глаза. Девчачьи. Но недавно они странным образом изменились, словно стали пыльными и блеклыми.       Сплевываю в умывальник и полоскаю рот водой. Долго умываюсь, не забыв потереть мыльной водой шею. А после иду на верхний этаж детского крыла и, вытащив из чёрных волос, отросших почти до самых плеч, невидимку, ловко вскрываю замок в двери. Характерный щелчок слышу почти сразу. Распахиваю дверь, выбираясь на пыльный чердак, забирая тёплое одеяло, спрятанное за трубами, а после иду на свежий воздух. От края крыши держусь на приличном расстоянии — чтобы со стороны улицы меня не увидели. Бросаю пыльное одеяло на серый бетон. Потемневшие ромашки пододеяльника стали подстать грязно-серому небу. Сажусь, накрываясь остатками одеяла, и закуриваю. Холодный все еще зимний ветер меня не смущает. На календаре весна, а значит, я вновь могу быть здесь. Вот, уже даже ромашки «расцвели», чем не весна?       Это мое место. Место, где никто не достанет, где не существует мирского. Только небо, бетон и отголоски жизни, протекающему где-то там, внизу.       С горечью вздыхаю, не специально вспоминая такую похожую, но совсем другую крышу.       Там мне было намного лучше.

***

      Темнеет традиционно очень быстро, да и холодно настолько, что игнорировать мороз уже не выходит. Теперь сидеть в этом безопасном месте становится вредным для здоровья, поэтому захлопываю учебник по химии, докуриваю последнюю на сегодня сигарету, а после ухожу обратно в школу, не забыв защелкнуть за собой дверь и вернуть в тайник одеяло. «Элитная школа, добрый день, ваш ученик на крыше живет, куда смотрит директор?» — спрашиваю сам себя и морщусь.       Долго думаю, идти ли мне через задние ворота, или через главный вход. Пока спускаюсь в раздевалку, нахожу свои вещи и, не торопясь, зашнуровываю зимнюю обувь. Варианты тяжёлым грузом тянут то к одному, то к другому варианту. Охранник недобро смотрит на меня, но молчит, давая выйти из почти пустой школы.       Все таки выбираю путь задами. У этого выбора между двумя выходами всегда есть веское обоснование. Это как лотерея, в которой я иногда выигрываю, а иногда – нет.       «В этот раз не мой день» — с грустью отмечаю, когда со спины налетает кто-то тяжёлый и сжимает в тисках, будто бы товарища. Чувствую гадкий запах айкоса.       «Надеюсь, однажды он взорвется у него в руках.»       Оборачиваюсь на ушастого громилу. Растягиваю губы в подобии улыбки. — Ну и чего так долго, Чернов? — тыкая меня в плечо, спрашивает одноклассник. Он зол. — Я замёрз, пока тебя караулил, тощий.       Он и правда замёрз, по крайней мере нос и уши у грубияна раскраснелись, да и на щеках начали расплываться алые пятна. — Учился, Мужелюбов, учился. Но ты, наверное, даже не знаешь, как это делается. — поддел я громилу.       Тяжёлые руки больно тряхнули меня за плечи и шестерка нахмурился: — Хлебало завали, ботаник. Тебя Стас к себе звал. Пошли.       Упираться было гиблым делом, поэтому я послушно пошёл в обнимку с этим ушастым медведем. — Стасик уже соскучился по мне? Мы же сегодня только виделись. — приторно сладко пропел я. Амбал скривился, но ответил максимально сухо: — Ага. Топай давай.       Мы шли по элитному району города, уже чистому от снега, но все ещё серому и блеклому. До моего дома отсюда час ходьбы. Я называю это прогулкой, а людям они необходимы, стимулируют мозг, помогают генерировать идеи и все уложить в голове. Вот Мужелюбов, наверное, ходить не любит. — Ты чего на меня пялишь, Чернов? — заметив мой взгляд, ощетинился верзила. — А ты любишь гулять? — спросил я спокойно, в основном для того, чтобы проверить свою теорию. — Ты еблан? В такую то погоду? Конечно нет, поэтому шевели своими «спичками» быстрее.

***

      В закрытый клуб мы вошли молча. Красивое место, построенное явно незаконно, было лучшим в городе.       Мне в нем не по карману даже вода.       Обслуживающий персонал на высоте, лучшие блюда, приезжающие звёзды, чтобы выступить именно здесь, а ниже на этаж вип зона с нелегальным казино, бассейном, зонами для интимных услуг и прочая незаконная атмосфера. Полиция, вероятно, подкуплена, никто лишний не войдёт и не выйдет.       Не то чтобы я был особенным. Наоборот, одним из тех, кто и знать о подобном не должен был. Но сынок хозяйки заведения любезно поделился подробностями папиного бизнеса, и даже провёл экскурсию, чтобы ненавязчиво сблизиться, видимо.       У меня с ним особая любовь.       В этот раз на нижние этажи мы не спустились, чему я был очень благодарен, и зашли в отделенную зону, отведённую на небольшие компании друзей.       Вместо друзей, правда, за круглым столом сидел белобрысый щегол в классическом костюме и пара девушек с экстремально глубоким декольте, самозабвенно проигрывающие пацану в карты. — Ну что же мне так не везёт! — стонет одна из дам. А другая фыркает и, вдруг осознав истину, потрясено стонет: — Да он мухлюет, Кать. Смирись..! — Я просто умею считать карты, девочки. — расползается в улыбке Стасик, а после замечает меня и его лицо мрачнеет. — Давайте ещё одну с вами, а потом я поболтаю с друзьями. Девушки покивали и начали тасовать. — А может они тоже будут? — кося на меня глаза, спросила Катя. Я ей, видимо, приглянулся. — Нет, обойдутся. — собственничество Стаса решило все за нас. Впрочем, так даже лучше.       Я упал на диван, расслабленно откидываясь на спинку и ненавязчиво рассматривая мажора. Не то чтобы ещё не запомнил его внешность, но больше и занять себя было откровенно нечем. Так что, как было бы приятно узнать школьнику, я думал исключительно о нем.       Станислав Белов был красивым юношей, зеленоглазым, златовласым, да ещё и подкачанным. Этакий школьный принц.       У него всегда была отличная успеваемость, хотя он не выглядит как человек, который открывает учебники. И огромная популярность среди одноклассников. А ещё у него замечательная семья и мания величия, соответствующая размаху жизни. Мне давно стало понятно, насколько он собственник и эгоист.       Чем я ему так понравился, было загадкой. Создавалось ощущение, будто бы я в дешевом романе, отыгрываю этакую блеклую нищенку-дальнобойщицу, которая понравилась главному боссу всего на свете «просто потому что». В целом, довольно похоже, если не вдаваться в подробности. Блондин цеплялся за любую мою победу и поражение, переживая их, как свои собственные. Очень остро реагировал на мое социальное положение и всячески помогал не забывать, кто тут самый лучший, а кому нужно сдохнуть в подворотне. У кого полная семья, а кто — неудачник с матерью-алкашкой. И это было даже приятно, никогда никто не уделял мне столько своего внимания.       С первого дня в новой школе Стасик интересовался мной. Сначала говорил как с перспективным другом, просто немного странным, потом, узнав о моей бедности, будто бы по одежде этого было не понять, пытался сделать из меня свою шестерку, видимо это в генах у богатых, подавать милостыню нерадивым, к чему уже я отнёсся с холодом, но, заняв в рейтинге школы второе место, сразу после меня, у парня наконец снесло крышу и он окончательно ко мне воспылал.       Это было похоже на сон. Жаркие встречи, после которых тело долго болит, разорванные листы тетрадей, конечно же в порыве страсти, бодрящие воображение угрозы.. То есть речи, конечно же. И даже намеки, что Стасик не стерпит до нашей свадьбы и лишит меня девственности пораньше.       Так началась чёрная полоса моей жизни, магическим образом, к концу года, прибившая меня к дружественным берегам отвратительных по своей природе отношений с самим директором.       Возможно, если бы не директор, я бы и правда уже умер бы в подворотне. Ведь в моём положении никто другой не мог огородить бедняка в элитной школе от опасности. Кто хотел, тот и задирал. Массовая травля поддерживалась пед составом, а иначе как, когда ученики влиятельнее чем преподаватели?       Заиметь статус отчужденного, неприкосаемого ученика вышло только так. С хуем в собственной заднице. И даже этот Стасик теперь шелковый в стенах школы.       Зато за их пределами руки директора коротки. Да настолько, что меня сразу у ворот постоянно ловит Мужелюбов. Это уже больше похоже на сатиру, чем на реальную действительность, но противостоять я всему этому беспределу, конечно же, не могу. Лишь наслаждаться открывшемуся мне ужасу.       Точнее, попробовать я все таки могу, как пробовал раньше…       Руки скрутило от фантомной боли. Вспыхнули образы кладовой, холодного пола, одиночества и больно стянутых веревкой конечностей. А ещё перед глазами мелькнули позорные фото в женском белье, что впивалось в кожу. Те самые фото, которые видели все в этой чертовой школе. — Ну и чего ты спишь, Чернов? — раздался откуда-то издалека голос Белова. Мне вообще нравилось, как перекликались наши фамилии. Ему, кажется, нет. — Задремал случайно. Здесь так уютно и приятно, напоминает атмосферой день, когда я в первый раз с лёгкостью вышел на первое место в школьном рейтинге. — беззлобно отвечаю, вновь смотря на мажора — тот лишь закатывает глаза.       А раньше его это сильнее выводило. Он однажды даже солонку в меня за похожие слова кинул. Я тогда даже договорить не успел. — Отлично, что тебе нравится. Насладись, и прочувствуй этот комфорт, только не забывай, что прямо сейчас твоя мамка сосет за дозу в ближайшей помойке. Ей, наверное, там так холодно и грустно…       Я натянул на лицо улыбку. Играть через маму было грязно, но с моей матерью — гибло. — Я не знал, что тебе близки подобные чувства, делишься со мной новым опытом, Стас? — удивленно приподняв брови, спросил я, после чего продолжил, — Моя мама любит проветриться и ей там точно не одиноко, ты же в ту помойку, после отсоса всем бомжам, свою добропорядочность, понимание и сострадание выкинул? — Чернов… — предупредил меня ещё не избивающий и не орущий на меня одноклассник и я, растерявшись от совсем нехарактерной для Стаса выдержки, свернулся, перейдя уже к сути: — Так зачем ты меня сюда пригласил, Стасюш?       Игр со своим именем блондин не любил и бесился до сих пор. Настолько, что и в этот раз ощитинился и чуть не подскочил. — Ебало на ноль, Сень. — перекосило теперь уже и меня. Уменьшительно-ласкательное произношение имени было больным местом у нас обоих. — Как ты знаешь, скоро состоится олимпиада по химии. Не буду тебя томить догадками, чего же я хочу, скажу прямо: просто завали ее. — Отказываюсь. — покачал головой я. — На ноль, Сень. — предупредил парень, — Это не просьба, чтобы отказываться. А предупреждение. Если так хочешь, я переломаю тебе ноги, чтобы ты просто не дошёл до места сдачи, но, боюсь, тогда тебя поимеют клиенты твоей мамаши. — Я понял, что у тебя недоеб, Стас. То у тебя в воображении сосут, то имеют… Возьми себя в руки, высунь из задницы член наконец, и пойми, что мне выходить на первые места в конкурсах и олимпиадах жизненно необходимо, а тебе — лишь факультативно.       Все эти олимпиады и первые места открывали передо мной перспективу учиться бесплатно. И там, где я захочу. А этот пижон и без этого может стать кем угодно и устроиться по жизни.       Но нет. Ему это не подходило! — Арс, вот знай, я хотел полюбовно договориться. — холодно произнёс парень и в следующую секунду меня, подорвавшегося на выход, уже сжимали в медвежьих объятьях.       А дальше по классике.       Тяжёлый удар по голове и темнота.