The Sun of the Sea

Небольшой портовый город Утаномора на восточных островах принял их привычным теплом и мягкими красками зелёных холмов, деревянных построек, тянущихся вглубь острова, и дорог, выложенных песочно-белым камнем. Не то чтобы Аказа часто здесь бывал, но всякий раз, когда «Паучья лилия» бросала якорь в местной гавани, накатывало одно и то же ощущение странного уюта. Погода всегда была хорошей, люди всегда улыбались, и даже ветер дул по-своему ласково. Странный уют, граничащий с унылым застоем. И этой необычной закономерностью Утаномора запомнился Аказе куда больше, чем другой — именно здесь Мудзан-сама неизменно исчезал куда-то на несколько часов, пока его старпом руководил пополнением корабельных запасов. Впрочем, сегодня Аказа прибыл сюда совсем с другим капитаном, совсем на другом корабле, совсем с другим названием. «Блестящий» встал недалеко от берега, затерявшись среди торговых и рыбацких суден, а его экипаж отправился на заслуженный отдых после последних выпавших на их долю приключений. Для каждого отдых был свой — Генья и Сенджуро отправились смотреть на кораллы, которых в этих водах водилось особенно много; Макио, Сума и Хинацуру, вооружившись увесистыми кошелями, поспешили на рынок, чтобы успеть принарядиться к фестивалю, который должен был пройти на грядущих выходных; Узуй же — кто бы мог подумать! — спустился в свою каюту. Спать. Аказа сразу вспомнил их самую первую встречу, когда они с Сенджуро пытались украсть шхуну со странным названием «Летящий», и в самый ответственный момент на верхнюю палубу выполз из своей берлоги заспанный и знатно ошалевший от происходящего капитан. Вопреки всем ожиданиям, которые могли создаться при виде этого громкого человека, падкого на всё яркое, сверкающее и дорогое, его излюбленным занятием — помимо жён и подколов окружающих, разумеется, — был крепкий сон. Что же касается самого Аказы, то, прежде чем отдыхать, ему необходимо было сделать кое-что ещё. Кёджуро захотел пойти с ним, и это, наверное, было даже к лучшему. Как минимум потому, что, не будь его рядом, Аказа непременно бы перегнулся прямо через этот забор, вставшей между ними изящной деревянной преградой, и стукнул этого грубияна. — Вы кто такие? — вместо приветствия буркнул юнец, чьи волосы на солнце отливали зеленью. Он только что вышел к ним из небольшого двухэтажного поместья. Вернее, сначала приоткрыл входную дверь, высунул голову и громко поинтересовался, чего это они тут «отираются». А затем, узнав, что чужаки хотят встретиться с хозяйкой поместья, выпрыгнул на крыльцо и, подозрительно щурясь, приблизился к забору. В руках он сжимал метёлку. Смотрел исподлобья. Говорил резко и грубо. Аказа, всегда отличавшийся умением держать лицо даже при общении с самыми мерзкими типами, сдержанно улыбнулся. — Это Кёджуро, а меня зовут Аказа, — невозмутимо представился он. — Нам никогда не доводилось встречаться с Цугикуни-сан лично, поэтому обговорить визит заранее возможным не представилось. Однако мы будем очень вам признательны, если вы пойдёте нам навстречу. Мы пришли лишь затем, чтобы исполнить просьбу нашего капитана… — Какого ещё капитана? — перебил юнец, насупившись и вцепившись в древко метёлки ещё пуще. — Капитана Кибуцуджи. Что ж, кажется, он серьёзно просчитался, решив поставить на честность. Лучше бы наврал что-нибудь с три короба. Цугикуни были важными шишками в местных краях — стоило сказать, что они прибыли по поручению градоначальника или что-то типа того. Но слово — не воробей. Едва прозвучало имя Мудзана-сама, юноша весь ощерился. И всё же Аказа договорил: — Прошу, передайте Цугикуни-сан, что мы хотим с ней увидеться. Это ненадолго. Если она сейчас занята, мы готовы подождать, сколько потребуется. — Проходимцев не принимаем, — отчеканил метёлочник. — Убирайтесь! И с этими словами он развернулся, на ходу сердито махнув метёлкой по земле, словно этим жестом мог в самом деле их прогнать. Развернулся да так и встал как вкопанный. Пока они были заняты этой бестолковой беседой, на крыльцо вышел ещё один человек. Должно быть, его привлёк шум, который они подняли. — Юширо, — совершенно спокойно произнёс мужчина с собранными в высокий хвост длинными тёмными волосами. И хотя в его интонации не проскользнуло ни единой строгой или угрожающей нотки, юнец заметно потупился. — Пропусти их. — Но, Цугикуни-сама, — всё же осмелился возразить Юширо, — они ведь пираты. Аказа еле сдержался, чтобы не цокнуть языком, или не закатить глаза, или не напомнить вслух о том, что они вообще-то стояли здесь и прекрасно его слышали. Всё-таки хозяин поместья — а это однозначно был он — по какой-то причине не выглядел враждебно настроенным к ним, в отличие от своего… кем там этот Юширо ему приходился. Так что лучше всего было прикусить язык и дождаться разрешения ситуации. Которое, к слову, ждать себя не заставило. — Главное не то, кто они, а то, с какими намерениями пришли. Мужчина сделал шаг, и в этот момент всем присутствующим стало ясно — встрече быть. Хозяину поместья не пришлось этого даже озвучивать. Юширо, вздохнув, открыл ворота перед нежеланными гостями, после чего поплёлся обратно в дом. Лишь на пороге, прежде чем скрыться за дверью, он бросил хмурый взгляд на своего господина, который как раз подошёл поприветствовать гостей. Впрочем, приветствием это тоже можно было считать с натяжкой. Кажется, всё гостеприимство господина Цугикуни закончилось на его разрешении впустить «пиратов», а дальше он будто бы сам не знал, что делать. Или попросту не считал нужным делать хоть что-либо. Он не пытался начать диалог, не принялся расспрашивать их ни о чём — лишь тихо стоял рядом, плавая отстранённым взглядом то по Кёджуро, то по Аказе, то по ярко-красному цветку в руках последнего. И его ничуть не смущали ни воцарившаяся между ними тишина, ни тот факт, что Кёджуро с нескрываемым любопытством пялился на него в ответ. А если быть точнее, на тёмно-алую метку, похожую на пламя и тянущуюся по виску прямо из-под волос. Шрам? Родимое пятно? Сложно было сказать — и во многом потому, что Аказа, в отличие от Кёджуро, которому до сих пор были чужды многие человеческие правила приличия, не мог так долго и беззастенчиво рассматривать незнакомцев. Наверное, поэтому-то Аказа и стал первым, кто не выдержал градус неловкости, который скорее всего он один и испытывал. — Эм… Спасибо, что пустили. Карие глаза — с почти таким же багровым отливом, как у капитана Кибуцуджи — уставились на него без грамма новых эмоций. — Это не ради вас, — произнёс господин Цугикуни тем же ровным тоном, каким обращался к Юширо, а затем опустил взгляд на цветок в руках Аказы. — И не ради него. Просто у каждого из нас есть свой долг. Аказа дёрнул бровями, пытаясь сообразить, что на это отвечать и стоит ли вообще это делать, а их собеседник, тем временем, следуя потоку своих странных мыслей, вдруг посмотрел на Кёджуро: — Защищать мир от зла. Помогать дорогим нести бремя ошибок, своих и чужих. — Ммм… — всё так же бестолково протянул Аказа, уже сто раз пожалевший, что решил нарушить молчание, потому что этот разговор был ещё более неловким. — Да, это правда. — Я говорил Мудзану, что болезни в нём нет, — господин Цугикуни вновь обратил на него своё внимание. — И я бы правда хотел, чтобы он меня тогда послушал. А вот за это уже можно было зацепиться. Причём не столько поддержки разговора ради, сколько из искреннего интереса. Аказа открыл было рот, чтобы узнать об этой истории подробнее, как вдруг их собеседник вновь посмотрел на Кёджуро и немного склонил перед ним голову: — Вы предотвратили большую беду. Спасибо. Судя по выражению на лице Кёджуро, тот тоже не слишком понимал, о чём речь, однако их время оказалось исчерпано — под увитой плющом крышей крыльца показалась женщина в цветочном кимоно. За ней тенью, метающей молнии, маячил Юширо. Для человека, который говорил сплошными загадками, господин Цугикуни оказался удивительно чуток к нуждам своих гостей: кивнул им на прощание и направился обратно к крыльцу, чтобы, проходя мимо своей супруги, прихватить Юширо и скрыться с ним в доме. Хотя скорее всего его чуткость была направлена совсем не в сторону гостей. Едва увидев красную паучью лилию в руках Аказы, Цугикуни Тамаё замерла на месте. Взгляд намертво прикован к цветку, опущенные перед собой руки — сцеплены в замок из пальцев, белеющих из-под краёв рукавов. Она простояла так до тех пор, пока её супруг и вечно недовольный метёлочник не оставили её одну. Кёджуро и Аказа, не сговариваясь, переглянулись, а затем вместе пересекли небольшой дворик, отделяющий ворота от дома. Они не ожидали грандиозного приёма, даже на чай не рассчитывали. Аказа так вообще надеялся расправиться с последней волей своего капитана как можно скорее. Не потому, что ему было в тягость. Не потому, что ему было плевать. Он прекрасно понял, что к чему. Понял, почему Мудзан-сама исчезал куда-то во время стоянок в этом порту. Понял, почему каждый свой корабль он называл «Паучья лилия». Понял, зачем он просил передать уже настоящую лилию именно этой женщине. И ему хотелось поскорее исполнить эту просьбу, потому что она была слишком личной. Интимной. Такой, которую раскрывают разве что на волоске от гибели, когда смерть не оставит иного выбора. Аказа чувствовал, что вторгается туда, где для него нет места; как не было места ни для кого иного в той пещере, где они с Кёджуро наслаждались друг другом вдали от всего мира. — Цугикуни-сан, — Аказа чуть поклонился в знак приветствия и протянул лилию перед собой. — Нам сказали, это ваши любимые цветы. Он намеренно не стал упоминать имя Мудзана. Женщина перед ними всё так же сохраняла внешнее спокойствие, но невооружённым глазом было видно, что даётся ей это нелегко. Костяшки пальцев побелели, взгляд остекленел, а губы превратились в тонкую ниточку. Прошло несколько мгновений, прежде чем она всё-таки ожила. Подалась вперёд, принимая подарок, для большинства совершенно незамысловатый, но для неё имеющий глубокое значение, и произнесла, даря обоим мужчинам тихую улыбку, почти что вымученную: — Да, они действительно всегда меня радовали. Благодарю вас. Нужно ли было добавить что-то ещё? Возможно, всё-таки стоило рассказать ей что-нибудь о Мудзане? О том, что он погиб, сражаясь до последнего вдоха. Что в тот момент он не был один. Что, пусть его жизнь и оборвалась, но по крайней мере он умер не той смертью, которую страшился. Госпожа Цугикуни спрятала взгляд в красных изгибах лепестков, а Аказа вновь покосился на Кёджуро, ища поддержки. Впрочем, молчание не затянулось. — Паучьи лилии любят полутень, — хозяйка поместья одарила их новой улыбкой, ещё более натянутой. — Тут слишком жарко. Нужно поставить её в надлежащее место. Прошу меня извинить. И ещё раз спасибо. Цугикуни Тамаё ушла быстрее, чем они успели попрощаться. Или хотя бы сообразить, стоило лишь прощаться вовсе. — Мне кажется, она не вернётся, — первым догадался Кёджуро. Аказа был с ним согласен. А ещё ему очень не хотелось вновь пересекаться с метёлочником по имени Юширо и оставлять после себя у хозяев этого дома плохое впечатление, потому что он непременно бы стукнул этого юнца его же метлой. Не дожидаясь, пока к ним выйдут, пират и нингё покинули поместье Цугикуни навсегда.

***

— Что этот Цугикуни имел в виду, когда сказал, что ты предотвратил большую беду? — поинтересовался Аказа, которого слова того странного человека мучали до сих пор. Они возвращались в порт другой дорогой, решив пойти не через городок, а спуститься к побережью и пойти вдоль него. Береговая линия в Утаномора очень подходила для таких прогулок — сплошные песчаные пляжи и никаких скал. Живописно. Но если видеть такой пейзаж каждый день, то быстро надоест. Как и идеальная погода, приветливые местные и неизменная зелень вокруг. Неудивительно, что Мудзан-сама предпочёл уехать отсюда. — Ну, мне только одно в голову приходит, — поколебавшись, признался Кёджуро. Аказа с любопытством посмотрел на него. — Помнишь, когда я впервые коснулся Солнца и ничего не произошло? Ворон ещё посмеялся, что боги не считают меня достойным их дара. В общем… На самом деле я загадал не то, о чём тогда сказал. Я не загадывал, чтобы Ворон исчез. — А что же тогда? — Я загадал, чтобы Солнце впредь перестало исполнять чьи-либо желания. Аказа глубоко задумался, сопоставляя факты. Получается… Сущность нингё помогла Кёджуро обойти смертоносное влияние сокровища, вызванное желанием Ворона, чтобы Солнце не служило больше никакому другому человеку. Однако изначально никаких ограничений на то, кто мог обратиться к Солнцу с просьбой, не было. Им могло воспользоваться любое разумное существо. И получается, желание Кёджуро исполнилось. А сокровище, лишённое всякой магии, превратилось в обычный кристалл. Неудивительно, что, когда Мудзан взял его в руки, ничего не произошло: ни проклятия, ни чуда. Должно быть, Аказа слишком долго провёл в размышлениях, потому что когда голос Кёджуро прозвучал совсем рядом вновь, в нём сквозила тревога. — Ты не сердишься? — В смысле? — Ну… Мудзан-сама, выходит, умер из-за меня. А он был тебе дорог и… — Он умер не из-за тебя, — перебил Аказа, ничуть не лукавя. — Из-за Ворона, из-за неудачно угодившего вражеского ядра. Из-за собственного упрямства. Но никак не из-за тебя. Аказа верил, что капитану Кибуцуджи не было никакой нужды гоняться за Солнцем. Без него он бы и так прожил долго, но… случилось так, как случилось. — Думаешь, Солнце исказило бы его желание так же, как это случилось с желанием Ворона? — тем временем предположил Кёджуро. — Кто знает, — пожал плечами Аказа. — Может быть. А может быть оно просто в будущем попало бы в плохие руки. В конце концов, мы не знаем, что хотел загадать наш одноглазый засоня. Он криво усмехнулся. Попытка перевести разговор в шутку была сделана не только ради спокойствия Кёджуро, но и ради собственного. Мысль о том, что именно Мудзан мог бы стать источником многих бед, Аказе была не по душе. Потому что вероятность этого чудилась действительно высокой. Капитан несколько раз просил своего старпома воспользоваться Солнцем, чтобы вернуть его к жизни, если вдруг придётся. Все известные миру легенды предупреждали об опасности подобных действий. Мёртвые должны были оставаться мёртвыми. Кто знает, каким бы вернулся Кибуцуджи Мудзан с того света. Кёджуро остановился. Аказа, успевший пройти дальше ещё на пару шагов, последовал его примеру и обернулся. Морской бриз трепал огненные волосы нингё, который выглядел уже менее обеспокоенным, но по-прежнему о чём-то серьёзно задумавшимся. — К слову, о нём и о «Блестящем», — он отвёл взгляд в сторону гавани и тёмных силуэтов кораблей, которые отсюда казались лишь острыми, тянущимися к голубому небу точками. — «Паучья лилия» затонула, да и «Глицинию» Сенджуро потопил… Ты остаёшься в команде Тенгена? Аказа изумлённо изогнул бровь. — Кажется, мы это уже обсуждали, — напомнил он. Много-много недель назад, когда почти что после года разлуки они наконец-то чудом встретились на борту «Паучьей лилии». — И ты сам говорил, что после того, как всё закончится, мы отправимся своей дорогой. Передумал что ли? — Столько всего случилось с тех пор, — неуверенно протянул Кёджуро. — Вдруг передумал ты. Аказа подступил к нему ближе, решительно взял за руку и, переплетя их пальцы, крепко сжал ладонь. — На «Блестящем» или любом другом корабле, да даже в дырявой лодке, моя команда — это ты. Кёджуро просиял, и его улыбка была нежной, как утреннее солнце. Таким же нежным стал и последовавший за этой улыбкой поцелуй. Нежным и стоящим тысячи солнц, настоящих и дарованных богами.