The Sun of the Sea

С тех пор, как лодка Ворона покинула пределы озера и скрылась во тьме ночи, в гроте слышались лишь плеск воды да стоны истекающих кровью головорезов. Поначалу те сыпали проклятиями в сторону нингё, который глазастой рыжей кочкой наблюдал за берегом с безопасного расстояния, но силы их быстро иссякли. — Ты ведь Гин? — бросил Аказа единственному уцелевшему. — Тебе было сказано — без глупостей, — угрожающе огрызнулся тот. — Ну и что я сделаю, по-твоему? Ты меня вон — связал. — Аказа поёрзал на месте, не в силах расцепить связанные за спиной руки. — Просто спросить хочу, — и, не дожидаясь ответа, который скорее всего опять бы представлял собой попытку его заткнуть, сразу же поинтересовался. — Неужели не заметно, что Ворон вас ни во что не ставит? — Плевать, покуда хорошо платят. — А мертвецам плевать, насколько набиты золотом их карманы. Вон, — Аказа многозначительно кивнул в сторону раненых, бледных и дрожащих от пробирающегося к самим костям холода. — Спроси своих товарищей. — Пасть захлопни или я сам это сделаю. Зубов не досчитаешься, — прорычал Гин. — Что ж, без зубов, но живым быть всяко лучше, чем с деньгами, но мёртвым. К тому же, — быстро добавил Аказа, видя, как головорез начинает свирепеть, — зачем работать на богатого ублюдка, который вас при первой возможности пустит на убой, когда можно работать на другого богатого ублюдка, у которого не подохнешь в первый же день? — Это на Мудзана что ли? — ответили ему со злобным хохотом. — Пытаешься меня переманить? Дешёвый трюк. Аказа в самом деле не из праздности затеял этот разговор. Пусть и имелся небольшой шанс, что хотя бы этого Гина при виде склеивающих ласты товарищей может настигнуть просветление, однако это звучало слишком хорошо, чтобы воплотиться в реальность. Нет, в первую очередь Аказа добивался иного. — Пираты богатеют разве что от случая к случаю. А вот пиратские бароны… — растягивая слова, произнёс он, а затем с издёвкой добавил. — Если ты, конечно, знаешь географию и в курсе, что, помимо Запада, есть и другие стороны света. Сработало безотказно. Головорез вскочил на ноги и, гулко топая по каменному полу грота, подлетел к пленнику. Его глаза не были налиты кровавым бешенством, мужчина скорее был полон холодной, злой решимости. С ней же он и обрушил на скалящегося Аказу удар. К счастью, не саблей. Не исключено, что мог бы и саблей, однако за считанные секунды до замаха со стороны озера раздались резкий всплеск воды и агрессивное шипение. Кёджуро мог быть жутким, когда хотел, а в памяти Гина (впрочем, не только в памяти) были ещё свежи воспоминания о том, какими смертоносными были акульи клыки нингё и как он сам чуть не испытал на себе их мощь. Получив то, на что намеренно напрашивался, Аказа повалился набок. Челюсть жгло, но зубы, кажется, всё-таки остались целыми. Мир перед глазами рассыпался на яркие пятна и раздвоился, но времени на то, чтобы очухиваться, не было. Через силу проморгавшись, Аказа суетливо заелозил кистями рук. Пока он сидел в ожидании, когда можно будет заболтать Гина, ему удалось немного ослабить верёвочные путы и ценой стёртой в кровь кожи стянуть их ниже. Достаточно низко, чтобы кое-как вывернуть из-под верёвки большой палец правой руки. И вот сейчас, пока Гин шёл обратно к товарищам, ядовито разглагольствуя о своём выборе (или о грязных предателях, времени и сил вслушиваться не было), резкий рывок полуосвобождённой кистью обдал её, многострадальную, особенно жгучей волной боли. Закусив губу, чтобы не издать ни единого звука или стона, Аказа, ошпаренный почти в прямом смысле слова, подскочил на ноги и полуслепо ринулся к краю воды. К уже знакомым камням, с которых некоторое время назад точно так же бросился в озеро в отчаянной надежде спасти Кёджуро, которого, как оказалось, спасать совсем не было нужды. И сейчас — если кто и нуждался в спасении, то это только Аказа. Ещё до того, как он прыгнул на один из скользких валунов, Гин, привлечённый внезапным шумом, оглянулся и бросился за беглецом. Аказа же почти загубил собственную фору и себя вместе с ней, поскользнувшись на мокром камне. Здесь-то ему и пришли на выручку. Спасли от участи разбить голову о бездушный, холодный валун или — что ещё хуже — вообще этой головы лишиться стараниями настигающего преследователя. Сильные руки, тянувшиеся к нему, ловко подхватили его и уволокли под толщу воды.

***

Путь до «Блестящего», который Аказа провел практически на спине нингё, наверняка запомнится ему на всю жизнь как нечто, что он не хотел бы повторять в будущем. Солёные волны остывающего под ночным небом моря то били со всех сторон, то погребали под собой, когда Кёджуро в очередной раз нырял с головой, чтобы не попасться на глаза никому на кораблях, стоявших в заливе. Задерживать дыхание надолго Аказа умел, однако Кёджуро — видимо, в спешке или от волнения — пару раз забывался, поэтому, когда воздуха в лёгких совсем не оставалось, приходилось настойчивее впиваться пальцами ему в плечи, подавая сигнал. А вот адское жжение в разодранных кистях рук быстро сошло на нет, стоило привыкнуть к воде. Впрочем, как только Аказа покинул морскую прохладу, воздух неприятно облепил влажные раны, вновь закровившие. — Я увидел, как та лодка выплывает из-за скал, а тебя всё нет, — взволнованно тараторил Сенджуро, помогая Кёджуро взобраться на бриг, в то время как Генья и Узуй в четыре руки втягивали на борт Аказу. — Тогда я, как мы и договорились, отправился в порт, но Генья и капитан Узуй уже садились в лодку, чтобы вернуться! Как оказалось, оставшиеся дежурить на «Блестящем» братья-нингё заприметили, как от берега отчаливает лодка с несколькими людьми. Куда более подозрительным, чем погруженные в эту же лодку длинноствольные ружья, было то, что курс она взяла не к одному из стоявших в бухте кораблей, а двинулась вдоль берега, к скалистым утёсам. Условившись, что Сенджуро отправится на берег за Узуем и остальными, если через полчаса не получит никаких вестей, Кёджуро втайне последовал за лодкой. Так он и попал в пещеру. Узуя же первым настиг Генья, который увидел, как люди Ворона покинули территорию поместья через северные ворота и заторопились на некую «Глицинию». — Вот только они побежали не сюда, не к бухте, где все стоят, — поделился Генья своим рассказом. — Их корабль где-то отдельно стоит! Но, — в его голос проникли нотки вины, — я подумал, что следить за ними бессмысленно. Не хотел терять время, тем более ещё до вас, кэп, надо было добраться. — Не страшно! — хмыкнул Узуй и гордо хлопнул ладонью по фальшборту брига. — С моей блестящей крошкой мы их быстро догоним! А мои жёны поймут… — Теперь понятно, почему мы не видели их лодку по пути сюда, — тем временем произнёс Кёджуро и оглянулся на скалы. — Они поплыли в другую сторону и сейчас, возможно, уже сели на «Глицинию». Он уверенно стоял на своих двоих, но, казалось, совершенно забыл о существовании такой штуки, как одежда. И хотя стесняться и смущать здесь явно было некого, раз жёны Тенгена остались в порту, Аказе всё равно очень хотелось чем-нибудь его прикрыть. — Эй, — позвал его Узуй, который тем временем направлялся к штурвалу, — ты что, не слышал? Я же сказал — догоним! Малой, — кивнул он Сенджуро, — поднять якорь! — Мне казалось, ты куда больше трясёшься за свою «блестящую крошку», — бросил ему в спину Аказа. — Или что-то изменилось, раз ты вздумал бросить её на корм всякому <i>воронью?</i> Всё-таки не стоило забывать, против кого они собирались выступить. Флот Ворона Уз, пиратского барона Запада, не просто был спущен на воду из-под крыла самых лучших верфей и именитых кораблестроителей, но его корабли были оснащены так, что лишь исключительно талантливые могли бы надеяться одолеть их на среднем корабле. Исключительно талантливые или владеющие тайным козырем в рукаве. На последнее Узуй, очевидно, и рассчитывал. — У нас есть Сенджуро, — фыркнул он, словно маленький, но не по годам удаленький нингё мог решить все их проблемы. Узуй надменно смерил своим одноглазым взглядом Аказу. Тот шагнул в сторону, загораживая собой Кёджуро, который и не думал одеваться. Впрочем, теперь в этом отпала необходимость. — А ещё у нас есть «живой корабль», в чьи объятия Ворон сам плывёт. Не будем отказывать ему в удовольствии полюбоваться трофеем, в пасти которого он и погибнет. «И не будем, — добавил про себя Аказа, — подвергать опасности «Блестящий», который, если всё пойдёт прахом, никакое Солнце уже не восстановит». Мысли свои, однако, он решил эгоистично оставить при себе. Дополнительный клинок в грядущем сражении им явно не помешает. А если вскроется, что сокровище, за которым Узуй всё это время гонялся, теперь не более, чем обычный кристалл, то этого клинка они могли лишиться прямо здесь и сейчас.

***

«Глициния» была лучшим кораблём Ворона. Сочетание прямого и косого парусного вооружения делало её одинаково хорошей как для перемещений между близлежащими островами, так и для дальних плаваний, где ветер был не настолько переменчивым. Форма корпуса и грамотное распределение тяжёлой артиллерии создавали великолепную остойчивость и противостояние крену. Манёвренная и вооружённая до зубов, «Глициния» была личной гордостью Ворона и единственным кораблём его флота, который «Паучья лилия» никогда не топила. Потому что они никогда не пересекались. Ворон берёг её исключительно для своих <i>личных</i> выходов в море и боялся потерять. Поэтому даже сейчас, ослеплённый жаждой заполучить живую «Паучью лилию», он всё же заколебался, завидев вдали мрачную тень, глядящую на них из темноты несколькими жёлтыми огнями. Стоило ли подбираться ближе? Стоило ли пристраиваться бок к боку? Или же лучше было перестраховаться и отправиться на вражеское судно на лодке? С одной стороны, дать своей команде возможность во всеоружии перебраться на борт «Лилии» было здравой идеей. Так он обезопасит себя от непредсказуемых действий сброда, который Кибуцуджи к себе понабрал. С другой стороны, сам Кибуцуджи мог только и ждать того момента, когда «Глициния» сравняется с «Лилией», чтобы затем натравить на них свой живой корабль. Ворон бросил задумчивый взгляд в сторону плотно закрытого люка, ведущего на нижние палубы и дальше — в трюм, где в кромешной темноте в одной из ныне пустующих клеток заперли раненого Кибуцуджи. Пусть пленник и не видел, где они сейчас находятся, однако, чтобы заполучить «Лилию», вывести его придётся, и тогда… стервец сможет в любой момент начать действовать. Нет, «Глициния» нужна ему целой и невредимой. Ворон был из числа людей предусмотрительных и осторожных. Ему хорошо было известно, что оступиться можно всегда — даже находясь в шаге от победы. — Готовьте лодку! — зычно приказал он, а затем, когда его слова разлетелись из уст в уста по всей палубе, приблизился к штурвалу и добавил уже тише, чтобы слышал только капитан, стоящий за штурвалом. — «Глициния» останется здесь. Пушки держать наготове. Если «Лилия» мне не подчинится — пустить её ко дну. С большой вероятностью Кибуцуджи откажется добровольно передать ему власть. Тогда он просто убьёт его. Если же заключённая в корабле сила не зависела напрямую от Мудзана и его гибель ничего не изменит, что ж… То, чем не может обладать Ворон, не должно достаться никому. «Паучья лилия» встретит свою смерть следом за своим капитаном.

***

Море не было сковано штилем, однако вокруг царила такая тишина, что казалось, будто каждая крыса на «Паучьей лилии» слышит скрип канатов, тянущих подплывшую лодку вверх. По звёздному небу над их головами плыли подгоняемые ветром облака, о деревянный борт корабля бились волны, а по палубе как пронеслась, так и растворилась в солёном воздухе угроза: — Любая попытка сопротивления — и ваш капитан покойник! Ворон силой поставил Мудзана коленями на палубу и приставил к его горлу острый край сабли. Экипаж не шелохнулся. Пираты не перешёптывались, не переглядывались друг с другом. Просто стояли каждый на своих местах, готовые в любой момент продолжить заниматься своими делами, а их товарищи, поднявшиеся с нижних палуб, вышли как будто бы просто поглазеть. Никто из них, очевидно, не собирался брать противника — в лице всего-то пятерых человек — количеством или нападать исподтишка. Никто не спешил кидаться на выручку капитану. Однако вместе с тем нельзя было сказать, что им было плевать на его судьбу. Нет, они были спокойны. И как только Ворон понял, чем веяло от этого спокойствия, ему стало не по себе. Потому что веяло уверенностью. Давным-давно позабывшие, что такое <i>поражение,</i> пираты «Паучьей лилии» не знали страха: ни перед нагрянувшим к ним пиратским бароном Запада, ни за жизнь капитана. Обведя взглядом этот странный сброд, Ворон схватил Кибуцуджи за шкирку и склонился к нему. — Какое удивительное послушание у твоей команды, — процедил он ему почти на ухо. — Возьмёшь с них пример, и я, быть может, даже передумаю тебя убивать. Увы, пока что пример со своих людей Кибуцуджи брал только в молчании. Впрочем, это было ожидаемо. Ублюдок был слишком гордым. — Отведи меня к сердцу корабля, иначе пущу кровь прямо здесь и сейчас. Подохнешь на глазах у всех, как жалкая псина. Ворон разжал пальцы, отпуская ворот чужой рубахи, и распрямился. Вторая его рука по-прежнему крепко держала саблю, но в качестве доброго жеста барон чуть отодвинул лезвие от бледной шеи пленника. Кибуцуджи как воды в рот набрал. Тишина вновь разлилась по кораблю липкой угрозой, но Ворон не подал вида, что хоть сколько-нибудь переживает. Его утешала мысль, что где-то там за их спинами остался корабль с верной командой, которая сделает всё именно так, как он сказал; а ещё у него за пазухой ждало своего часа Солнце, которое, утратив свои чудотворные свойства, всё ещё могло служить ему мощным смертоносным оружием, о котором никто из противников, кроме Мудзана, не подозревает. Жизнь последнего же была в его руках, так что… И без того слабое терпение Ворона начало заканчиваться, но тут капитан «Лилии» ожил: медленно повернул голову и смерил его испепеляющим взглядом через плечо. — Подохнешь сегодня только ты, — процедил Кибуцуджи, и в полусвете палубных фонарей в его глазах, которые в тени смоляных слипшихся от влаги прядей, упавших на лицо, казались совсем чёрными, вдруг промелькнуло что-то дьявольское, красное. Вероятно, всему виной стало разыгравшееся воображение. К чему же игры воображения не имели никакого отношения, так это к резко качнувшимся тросам бегучего такелажа и внезапно появившемуся наклону палубы. Пираты, словно по чьей-то немой команде, бросились врассыпную: кто ринулся обратно к люку, кто вскочил на ванты, кто прилип к мачтам, вцепившись в гирлянды из тросов, которыми те были опутаны, словно специально для таких случаев. Экипаж «Паучьей лилии» прекрасно знал, как действовать, когда корабль <i>оживал.</i> Все грузы и артиллерия были предусмотрительно принайтовлены к бортам, чтобы ничто не каталось по палубе. То тут, то там — и это бросилось Ворону в глаза ещё в самом начале — виднелись мотки верёвок, дополнительные узлы и растянутые сети, которые обычным матросам могли показаться ненужными, но на деле всё это служило одной цели — помогать пиратам свободно передвигаться по кораблю, когда тот вставал «на дыбы». Передвигаться и <i>сражаться.</i> Пока угол наклона корабля не стал критическим, Ворон сгрёб Кибуцуджи за шкирку и потащил к капитанской каюте, расположенной в кормовой части. Со всех сторон послышались лязги вынимаемых сабель. Момент был упущен — теперь разбойники убедились, что их предводителя убивать не торопились, а пришедшую в движение «Лилию» восприняли как сигнал к действию. Как разрешение атаковать. — Защищать! — гаркнул Ворон на ходу. С ним на борт «Лилии», помимо Кибуцуджи, прибыли ещё четверо, и сейчас он был готов пожертвовать ими хоть всеми разом. Главное — добраться до капитанской. Он был уверен: что бы ни одушевляло корабль — могущественный артефакт, вырезанные на стенах дрвение заклинания или даже заключённое в клетку волшебное существо, — это должно было находиться в самом недоступном для обычных матросов месте, в сердце корабля, там, где капитан <i>всегда</i> имел к этому доступ. Если же он ошибается, если в каюте ничего не обнаружится, а Кибуцуджи так и не расколется, тогда он убьёт его и попробует подчинить «Лилию» старым-добрым способом кровавой преемственности через убийство. Убив капитана, стать новым капитаном. Встающий на корму корабль скрипел и стонал, с его заросшего водорослями дна стекала и срывалась обратно в море вода, а вокруг поднялся настоящий гомон из пиратского боевого клича. Несколько особенно смелых — или напрочь отбитых — разбойника вскочили на фальшборты и, цепляясь за всё, что попадалось им под руку, принялись преследовать врагов, схвативших их капитана. Ворон отмахивался саблей от них и остальных, кто пытался до них дотянуться, пока ему в спину не врезалось что-то тяжёлое. Равновесие, которое и без того едва получалось удерживать, было утрачено насовсем, и Ворон полетел вниз одним кубарем со своим пленником и тем, кто в них врезался. Ступени, ведущие на квартердек жёстко оборвали их падение. Что-то хрустнуло, раздался крик, и в следующую секунду Ворон сбросил с себя одного из своих сопровождающих с «Глицинии», которому не повезло напороться на его саблю. Остальные его люди этой сцены не видели — им удалось взобраться на закреплённые грузы, и теперь они были заняты схваткой с пиратами не на жизнь, а на смерть. Ворон наспех вырвал саблю и, не став проверять, насколько серьёзно был ранен его человек, ползком поторопился дальше, утягивая за собой Кибуцуджи, который и не думал сопротивляться. Связанный по рукам, он всё ещё мог пытаться отбиваться или сопротивляться ногами, но не делал этого, поэтому вкатиться — в прямом смысле этого слова — в капитанскую каюту оказалось несложно. Тем более, что её дверь, открывающаяся вовнутрь, сама распахнулась, когда «Лилия» приняла практически вертикальное положение. О мебели в каюте тоже явно позаботились заранее, прикрутив всё, что только можно, к полу. Это позволило не укатиться к противоположной от двери стене и не врезаться в ряды стеклянных окон, которые точно не выдержали бы столкновения. В то время как Мудзан въехал прямо в резные ножки кресла, Ворон зацепился за крепкую ножку стоявшего в центре каюты стола и сразу же огляделся. Мелочь в шкафах и постель, конечно, всё равно пострадали, однако имеющегося порядка уже было достаточно, чтобы поверхностно оценить ситуацию. «Душа корабля» находилась не на виду. Увы, ничего больше Ворон сделать не успел. Потому что на виду находилось то, чего он совершенно не ожидал здесь встретить. Вернее, тот. Тот, кого он совершенно не ожидал здесь встретить. — Ты! — выпалил он, инстинктивно выставляя перед собой саблю. Однако человек, который прыгнул в их сторону с одного из сундуков у стены, а затем, цепляясь за деревянный пол, кое-как прополз остаток пути, не собирался нападать. Добравшись до Кибуцуджи и оперевшись о спинку стула, он выхватил кинжал, который держал зажатым в зубах всё это время, и ловко перерезал верёвку, связывающую руки Мудзана. — У меня почти дежавю, кэп, — весело усмехнулся Аказа, подсовывая освобождённому саблю, снятую со своего пояса. — Только в этот раз нас теперь двое!

***

Пираты «Паучьей лилии» в своё время легко поверили в историю о живом корабле, потому что видели всё собственными глазами. Однако внезапное появление на борту бывшего старпома, которого Кибуцуджи Мудзан в гневе изгнал, а также капитана брига «Блестящий», который изгнанника приютил, выглядело бы донельзя подозрительным, учитывая, что появились бы они словно из воздуха. Поблизости не наблюдалось ни другого корабля, ни захудалой лодчонки, на которой они могли бы прибыть. И неудивительно, ведь добрались до «Лилии» они на спинах нингё… один из которых также служил здесь когда-то старпомом. Слишком много было бы вопросов. Слишком долго пришлось бы объяснять. Кроме того, не хотелось раскрывать, в чём на самом деле состоял секрет «Паучьей лилии». Так что решено было действовать тихо. Братья-нингё остались в воде, кружа неподалёку в ожидании, когда появится враг. Аказа и Узуй же, вновь демонстрируя чудеса несвойственной им в обычной жизни слаженности, тайком пробрались на корабль. Генья тоже порывался отправиться с ними, однако кто-то должен был присматривать за «Блестящим» и встретить Хинацуру, Макио и Суму, когда те вернутся. Поэтому юному канониру пришлось остаться, несмотря на то, что он, вопреки обыкновению, проявил такую настойчивость, что Узую пришлось его грозно осадить напоминанием о том, кто тут капитан и отдаёт приказы. — А что если они на абордаж решатся, раз Мудзан всё равно в заложниках? — задумчиво протянул Узуй, заглядывая в очередной выдвижной ящик. — Сильно сомневаюсь, — отликнулся Аказа, суя за пояс небольшой кинжал, который только что обнаружил в недрах сундука. — Он должен понимать, что риск лишиться ещё одного своего корабля слишком велик. Злой и страшный живой корабль пожрёт его «Глицинию», и ему не останется ничего иного, кроме как сигануть за борт в надежде спастись хотя бы вплавь. На пару они обследовали капитанскую каюту: Аказе искал себе оружие на замену отнятому в пещере, а Узуй… его действия больше походили на лёгкую форму мародёрства. Он заглядывал во все шкафы и сундуки, что попадались ему на пути, периодически выуживал заинтересовывающую его вещицу, а потом вроде бы возвращал на место, но это не точно. Было слишком темно — фонари горели лишь снаружи, на палубе, где не слишком активно несли вахту несколько матросов; да и некогда Аказе было следить, скрывалось ли какое-то мошенничество за ловкостью рук Узуя. — Что верно, то верно, — между тем, согласился тот. — Но вот сюда, в капитанскую, он может и не сразу пойти. Может, разделимся? Кто-то останется караулить здесь, кто-то пойдёт в… Не знаю. В трюм? Аказа ненадолго отвлёкся от своего занятия и с насмешливым подозрением взглянул на собеседника. Он был готов поспорить, что в роли первого «кого-то» Узуй бы незамедлительно предложил себя. — Капитанская каюта — самое очевидное место, куда он сунется проверять. И самое легкодоступное, учитывая, что Сенджуро возьмётся за «Лилию», как только они ступят на борт. Но ты прав, вдвоём нам его встречать не стоит. Он может запаниковать и пустить в ход Солнце. — В смысле? Он же уже израсходовал своё желание, разве нет? — Да, но… Его желание было специфическим… Аказа вздохнул. Он знал, что рано или поздно пришлось бы рассказать, но всё равно был не готов. Понятно, что сейчас-то, когда они казались буквально в эпицентре событий, Узуй вряд ли гордо развернётся и уйдёт, отказавшись участвовать в их опасной авантюре, и всё же этот человек был слишком эксцентричным и непредсказуемым. — В общем, — подытожил Аказа после того, как вкратце поведал Узую о событиях в гроте, — теперь оно может служить ему чем-то вроде оружия. Любой, кто коснётся Солнца, труп. — И ты говоришь мне об этом только сейчас? — Узуй схватил его за ворот и дёрнул к себе. — Не ори! — прошипел Аказа, оглядываясь на дверь. — И не торопись с выводами! Мудзан-сама не просто так сдался ублюдку в плен! — А у него был выбор? — О да! Представь себе. И по крайней мере между истерикой, — Аказа с укором ткнул Узуя пальцем в грудь, — и готовностью действовать, несмотря на все трудности, он выбрал второе! Узуй насупился, по-прежнему гневно хмуря брови, но на сей раз перебивать не стал. — Будем надеяться, смерть Ворона освободит Солнце, и артефактом снова можно будет пользоваться. Пока же будь начеку. И да, — Аказа заозирался по сторонам. — Найди себе здесь удобное место, чтобы спрятаться. Нам нужен элемент неожиданности, если вдруг у Ворона будет сохраняться преимущество.

***

— У меня почти дежавю, кэп! Только в этот раз нас теперь двое! Аказа, конечно же, намекал на другое сражение, которое разворачивалось в этой же каюте между ним и Доумой несколько месяцев назад. Впрочем, было ещё одно различие — в тот вечер мир не был перевёрнут на девяносто градусов, и передвигаться было куда удобнее. Получив, благодаря Аказе, свободу и саблю, Мудзан сразу же ринулся в атаку: широко шагнул, перемещаясь со стула на стол и рубящим махом обрушил на Ворона удар. Словно его не терзали ни раненое ещё в гроте плечо, ни кровопотеря, которая уже лишила его всех живых красок. Ворон отшатнулся, одновременно вскидывая свою окровавленную саблю, чтобы парировать удар, но оступился. Клинки вскользь облизнули друг друга, и барон, шурша одеждами и царапая пол сапогами, поехал вниз. — А ты ведь мог уже совсем скоро уплыть со своим нингё в закат и не знать печали, но вместо этого выбрал подохнуть здесь вместе со своим дражайшим капитаном! — ядовито прорычал он, уперевшись ногами в небольшой выступ. Теперь он стоял на ребре помоста, который вёл к прямоугольным оконцам. По ту сторону чернела морская пучина, вода опасно давила на стёкла. Казалось, вот-вот треснут. Аказа было открыл рот для ответной колкости, но в этот самый момент корабль резко повело в сторону, а их всех прижало к полу, который в нынешнем положении служил стеной. Где-то там под водой Сенджуро разворачивал «Лилию» кругом, но, кажется, никому, кроме Аказы, не было интересно, зачем это вдруг понадобилось. Мудзан оттолкнулся от стола, пролетел немного по косой к накренённой стене и зацепился за книжный шкаф. С победным хохотом Ворон прыгнул к нему, готовясь придавить собой, а заодно и насадить на саблю, но Мудзан был словно рождён для сражений в условиях, где пол, потолок и стены постоянно сменяют друг друга. Чувствуя движение корабля, он использовал свой вес, чтобы рывком распахнуть дверцу шкафа, и откатился прочь. Раздался треск дерева. Грязная ругань посыпалась из разбитого рта Ворона. Не успев затормозить или хоть как-то уклониться, он со всего маха влетел в дверцу, и теперь всё его лицо заливала кровь. Впрочем, это ничуть не остудило его пыл, напротив, раззадорило сильнее, и вот он уже враскоряку, шатаясь вместе с качающимся кораблём, нёсся на Мудзана, который на сей раз готовился встретить его холодной сталью. А Аказа, наконец, понял, что стояло за странными действиями Сенджуро. Прогремевший где-то вдали залп был слышен даже на фоне шума, царившего здесь и снаружи, на палубе. И хотя последовавший за ним нарастающий свист потонул в этом гаме, Аказа знал, что их ждёт, прежде чем прозвучал финальный аккорд этой короткой мелодии. Громкий всплеск где-то справа принёс кратковременное облегчение — вражеский снаряд угодил мимо. Однако «Глициния» открыла огонь, а значит скоро должны были последовать новые залпы. Этот был явно предупредительный. Люди Ворона ожидали, что тот подаст сигнал о том, удалось ли ему подчинить живой корабль. Ощутимая сила, всё это время удерживающая «Лилию» в вертикальном положении, исчезла, и корабль принялся стремительно возвращаться в исходное положение, падая всем своим огромным корпусом в пенящееся море. Их всех резко тряхнуло так, что подкосились ноги. Аказа успел ухватиться за прибитый к полу стул, Мудзан привалился к стене. Ворон, оказавшийся посреди вывалившихся из шкафа книг, чуть сам не полетел на пол, но успел воткнуть саблю меж деревянных досок и в итоге лишь рухнул на одно колено. Беснующихся снаружи пиратов, которые скорее всего уже успели разделаться с жалкой кучкой сопровождающих Ворона, накрыло новой волной боевого азарта. Наверняка Мудзан перед тем, как отправиться в порт, оставил кого-то за главного и велел защищать «Лилию» любой ценой, потому что сейчас команда не замерла в ожидании указаний. Напротив, наполнивший поднятые паруса ветер то и дело доносил до Аказы обрывки многоголосных фраз. <i>«Держать курс!»</i> <i>»…пушки! Целься в ватерлинию!»</i> <i>«Дать круга!» </i> И никто в капитанскую даже не сунулся. Либо слишком верили во всемогущество Кибуцуджи Мудзана, либо боялись ослушаться его приказа — Аказа легко мог представить, как им пригрозили, что не пощадят никого, кто посмеет отнять у капитана право убить Ворона собственнолично. Легко было это представить и ещё легче — в это поверить. Кажется, лишь кровожадное стремление расправиться с врагом помогало Мудзану держаться на ногах. Игнорируя всё вокруг — Аказу, подозрительный глухой стук под кроватью в углу и даже назревающий бой между двумя кораблями, — капитан бросился в лобовую атаку. Увы, ранение, которое ему никто так и не перевязал, препятствовало действовать свободно. Удары Мудзана были грубы, а защита неаккуратна. Сабля Ворона несколько раз успела просвистеть в сантиметре от его горла. — Двое на одного? — вскинулся барон, уклонившись от атаки выросшего слева Аказы, который не мог оставаться в стороне. — Без чести! — Не тебе о чести рассуждать! — Аказа схватился за спинку стула и дёрнул, чтобы отправить в полёт прямо в воронью физиономию, но стул не сдвинулся. — Чёрт, — прошипел пират, позабывший, что всё здесь намертво приколочено. Вражеская сабля уже рассекала воздух в его направлении, но Аказа успел запрыгнуть на стол и кувырком перекатиться на противоположную сторону. Спустя долю секунды клинок вгрызся в деревянную столешницу. Не так глубоко, чтобы нельзя было влёгкую выдернуть, однако почти сразу же каюту наполнил рёв. Ворон дёрнулся, норовя отпрянуть от источника боли, но лишь сильнее заревел. Его сабля всё ещё оставалась в столе, а пальцы по-прежнему сжимали её рукоять. Вот только между кистью и рукой теперь тянулась и ширилась пустота. Рваный лоскут рукава его чёрного плаща да немного мышц — вот и всё, что соединяло разрубленную часть тела. Кибуцуджи Мудзан, остервенело дыша, замахнулся для нового удара и… Всё взорвалось. Оглушительным громом, хаосом разлетевшихся повсюду щепок, ворвавшейся ночной тьмой, которая лишь чудом не затопила сознание. Хотя в последнем Аказа не был уверен наверняка. Откашливая пыль и что-то ещё, сильно напоминающее опилки, он тщетно пытался выползти из-под груды обломков, но придавило его будь здоров. Вдобавок, горели лицо. Горели руки, которые, и без того содранные в кровь, успели лишь липкой плёнкой затянуться. Горело даже тело, пульсирующей точечной болью. Оставалось лишь надеяться, что это просто щепки впились сквозь одежду, а не картечь. Хотя какая разница, если он так и не сможет выбраться из-под завалов? «Лилию» продолжало периодически потряхивать — чаще из-за отдачи собственных пушек, но время от времени вражеские ядра тоже достигали своей цели. Всякий раз, когда это происходило, Аказа напряжённо замирал, опасаясь, как бы его не завалило ещё сильнее. Но по крикам членов экипажа, которые достигали его слуха, быстро становилось понятно, куда примерно прилетал снаряд. — Кэп?.. — позвал Аказа, не сильно беспокоясь о том, что первым его услышит Ворон. Куда больше тревожило то, что он не слышал вообще никого, кто был с ним в капитанской до взрыва. — Мудзан-сама! Новый приступ кашля. Новая попытка сдвинуть хотя бы некоторые из досок, придавленные чем-то ещё сверху. И — о, удача! — наконец-то у него начало получаться. Правда, почти сразу же выяснилось, что благодарить надо не удачу и даже не собственную силу. — Не дёргайся, лежи смирно! — послышался знакомый голос, а спустя мгновение перед глазами возникли сверкающие даже во тьме перстни. Впрочем, нет, их блеск отливал рыжим. Где-то поблизости бушевал пожар. И действительно, едва ручищи Узуя расчистили часть обломков, закрывающих обзор, в нос ударил запах горящего дерева. — Где Ворон? Где Мудзан-сама? — Аказа, вопреки предупреждениям, принялся выползать, тем более что давление, прижимающее его к полу, наконец ослабло. — Старого хрыча раздавило, — небрежно бросил Узуй, — Кибуцуджи не видел. Может, как тебя, отрубило где-то. Аказа хотел было возразить, что ничего его не отрубало, но зерно сомнения всё же пустило корни в его мысли, да и не было времени на споры. Узуй, между тем, совершил последнее усилие, натужно приподнимая кусок потолочной балки, которая и была тем самым, что заковало Аказу под остальными обломками. — Мудзан-сама! — уже во весь голос позвал Аказа, бессмысленным жестом отряхиваясь от пыли и грязи и суматошно озираясь по сторонам. — Может, забрал Солнце и благополучно унёс ноги? — настороженно предположил Узуй. Он пнул носком сапога безвольный труп пиратского барона, которого, по злой иронии, придавило той же балкой, что и Аказу. Вот только последнего уберёг непрочный каркас из других обломков, которые замедлили падение смертельного груза. Ворону повезло меньше. Тот, кто грезил властью и стремился завладеть невозможным ценой множества и множества жизней, включая жизни верных ему людей, теперь лежал на руинах своей цели: с оторванной кистью, с кишками навыворот, в густеющей луже собственной крови и с навсегда остекленевшим взглядом, уставившимся в пространство перед собой. Тот же, кто грезил бегством от смерти, всё ещё мог добиться своего. По крайней мере, пока оставалось неизвестным его местоположение, шанс был. — Пойду проверю! — озаренный своей догадкой, Узуй бросился прочь из каюты. Наверняка боялся упустить сокровище. И наверняка обыскал труп Ворона ещё до того, как прийти на подмогу Аказе. Хитрозадый одноглазый подлюга, но его не в чем было винить. Это Аказа всё никак не мог отпустить прошлое. Это он упрямо, как верный пёс, таскался за тем, кто уже несколько раз взашей прогонял его. Это для него служба капитану Кибуцуджи по-настоящему закончится лишь со смертью одного из них. Или обоих. А до тех пор он, даже покинув «Паучью лилию», не смог бы отказать Мудзану-сама в помощи. Не смог бы отказать ему в услуге, какой бы безумной та ни была. Аказа обнаружил капитана там, где когда-то стоял шкаф, начинённый старыми картами и мореходными приспособлениями, среди которых были как привычные компасы, секстанты и астролябии, так и диковинные приборы с разных уголков мира. У Кибуцуджи Мудзана была целая коллекция — не столько пользы ради, сколько для души. Среди них, разбросанных, разбитых и окровавленных, Мудзан и лежал, когда Аказа разгрёб к нему путь. Сверху, сквозь повреждённую крышу каюты, упало несколько язычков пламени. Кажется, была повреждена грот-мачта, и горела именно она, но Аказа не придал этому никакого значения. «Паучья лилия» вела ожесточённый бой с другим кораблём, адский хаос сейчас творился повсюду, куда ни плюнь. И посреди этого адского хаоса, в этой каюте, словно в каком-то надёжно спрятанном тайнике, умирал Кибуцуджи Мудзан. В одиночестве. Сперва Аказа решил, что нашёл безжизненное тело капитана. Однако, как только с его губ сорвалось обескураженное «Кэп…», чёрный взгляд дрогнул и сфокусировался на нём. Мудзан даже нашёл в себе силы поднять руку и схватиться за край рубашки склонившегося над ним старпома. Разомкнув сухие губы, капитан рвано вдохнул, но вместо слов на выдохе из его рта вырвался кровавый кашель. Аказа склонился ниже и поспешил придержать его голову. — Мудзан-сама, вы… Он даже не знал, что сказать. Заверить, что всё будет хорошо? Какое же хорошо, когда из живота капитана торчал расщепленный обломок. Судя по концу, покрытому тёмно-алой влагой, влетел он в него со спины в момент взрыва. А судя по его расположению, здесь уже даже жёны Узуя, будь они рядом, ничем бы не помогли. Ни о каком «хорошо» не могло быть и речи. Кибуцуджи Мудзан не любил лжи. Тем более такой глупой. Попросить не двигаться и не тратить силы? Какая ж теперь разница… Сообщить, что Ворон Уз погиб? Что ж, возможно, это единственное, что мог сказать Аказа. Но было ли это тем, что он хотел бы <i>успеть </i>сказать своему капитану перед тем, как тот покинет этот мир? — Принеси… — Мудзан его опередил. Притянул к себе ниже и прохрипел. — Солнце… Желание. Аказа нахмурился, но всё же с готовностью кивнул, и Мудзан разжал пальцы. Падающих сверху пламенных ошмётков становилось всё больше. Залпы, кажется, напротив, стали реже. За уцелевшими стенами каюты, впрочем, всё ещё рвали глотки мечущиеся по палубе матросы. А Аказа, рухнув на колени перед затихшим навсегда Вороном и замаравшись в его крови, рвал на нём одежды. Несмотря на уверенность, что Узуй всё здесь обыскал, он не мог не исполнить последнюю волю своего капитана. Увы, ни в карманах, ни в потайных карманах, ни в складках плаща, ни за пазухой, ни в сапогах, ни даже в исподнем сокровища не нашлось. Как он и предполагал. Чего он — как и, стало быть, Узуй, — не предполагал, так это того, что Ворон в последние мгновения своей жизни мог успеть вытащить кристалл, чтобы попытать удачу и попробовать загадать ещё одно желание. Аказа заметил слабую пульсацию золотого света в закрытой ладони Ворона, когда переворачивал его на бок. Сердце пустилось в галоп. — Нашёл! — крикнул он, чтобы капитан услышал его и постарался протянуть ещё немного. — Мудзан-сама, нашёл! Сейчас принесу! Оторвав кусок ткани от пропитанной кровью рубашки Ворона, он аккуратно вызволил сокровище из ослабших пальцев покойника, после чего подскочил на ноги и метнулся обратно, путаясь в завалах. Аказа не стал разубеждать Кибуцуджи. Не стал напоминать ему о том, что происходило со всеми теми, кто касался Солнца Морей с тех пор, как Ворон пожелал, чтобы оно больше не досталось никакому другому человеку. Не стал ни минутой ранее, когда услышал его просьбу, ни сейчас, когда протягивал ему кристалл, завёрнутый в ткань. Смерть в любом случае уже начала кутать его в свои объятия. Так почему бы не попытаться из них вырваться, рискнув и так ускользающей жизнью? Дрожащими руками Мудзан развернул ткань и крепко сжал кристалл. Закрыл глаза и зашевелил губами. Еле-еле, медленно. Безмолвно. Секунды растянулись, замедлились, почти что остановились вместе с сердцем Аказы. Ничего не происходило. Ни чудесного исцеления, ни резкой смерти, разрушающей тело до белых костей. Ничего. — Мудзан-сама?.. — Не сработало… — Мудзан приоткрыл глаза. Слабо, разочарованно. Безнадёжно. Аказе почудилось, будто душа этого человека именно в этот миг и умерла — лишь ненамного опередив смерть физическую. И всё же, прежде чем это случилось, Кибуцуджи Мудзан собрал последние остатки сил и попросил своего старпома склониться ближе. Так, чтобы он мог сказать ему напоследок кое-что ещё. Попросить. Снаружи торжественно улюлюкали пираты, наблюдавшие за тем, как на расстоянии пушечного выстрела «Глициния» уходила под воду, неестественно раскачиваясь из стороны в сторону, кружась вокруг своей оси и теряя экипаж, в ужасе бросавшийся за борт, лишь бы не уйти на дно, к неведомой силе, что атаковала их корабль. А в капитанской каюте, изрядно потрёпанной и серьёзно пострадавшей в только что окончившемся бое, под огнепадом разрушающегося такелажа грот-мачты, Аказа внимательно слушал, что говорит ему на ухо Кибуцуджи Мудзан.