под кожу

Это финал Конец Начало Новый круг Новая трасса Новый шаг В пустоту

***

за три дня

— По твоей воле, из-за твоей трусости, если быть точнее, в тюрьме сидит невиновный. Феликс был готов, что услышит что-то подобное, но тем не менее серьёзное обвинение бьёт хлысткой плетью по тонкой коже. — У меня нет прямых доказательств. — Это доказательство невинности того парня и очень весомая улика, Ликс. — Знаю, — взрослый мужчина опускает глаза в пол и весь сжимается под требовательным тоном Хана, словно провинившийся ребёнок. — Мне нужно, чтобы ты повторил сказанное одному человеку, — Джисон достаёт телефон и выбирает номер из «недавно набранных». Через два гудка слышится знакомый голос. Даже несмотря на обстоятельства, при которых происходит этот диалог, Феликс слабо улыбается. — Да? — Чанбин, у меня тут очень важная информация всплыла. Мне нужно, чтобы ты это услышал. Желательно вживую. — Важная информация касательно чего? — Касательно того, о чём я тебе говорил. Чанбин замолкает лишь на секунду, обдумывая сказанное, после соглашается встретиться. Пока не в участке. Для начала следует выяснить, нужно ли слова Феликса вообще документировать или они должны остаться вне официального расследования, которое к тому же уже закрыли. — Я сегодня выходной, так что могу приехать. — Отлично. Ждём тебя. Джисон отключается, и в комнате тут же повышается уровень напряжения. Феликс погружён глубоко в свои мысли, а Хан разрывается между чувством жалости к нему и острой обидой за умалчивание такой важной детали. — Почему ты не сказал следователю раньше, Феликс? — парень горько улыбается, Хану становится неприятно от такой реакции. — А ты думаешь, меня спрашивали? Думаешь, если бы я настоял, они стали бы и впрямь искать? — О чём ты? — Ты ведь не маленький мальчик, Джисон. Когда группа мужчин насилует несовершеннолетнюю девочку, насильников никто не ищет. А мы говорим обо мне. Ты ведь знаешь, что в Корее всё ещё с предупреждением, сквозь пальцы смотрят на такие случаи. И он прав. Джисон знает, что прав, знает, что только в детективных романах полиция прикладывает все возможные и невозможные усилия, чтобы найти преступника, знает, что в реальной жизни «справедливость» никогда не имела значения, никогда не существовала. Дети и просто наивные люди верят в неё, как в мифического зверя из сказок, но в реальности никто никогда её не видел. — Они просто хотели закрыть дело побыстрее. Полиции было всё равно… — Феликс сжимает пальцами какую-то безделушку со стола Хана, — как сейчас помню разговор со следователем. Я говорил, а ему кто-то позвонил на телефон. Он даже не извинился, просто ответил на звонок и разговаривал при мне. Долго разговаривал. Когда закончил, сказал, мол, не переживайте, найдём виновного. А он ведь даже не записывал мои показания. Потом я узнал уже от Чанбина, что посадили какого-то мужчину, которого изначально должны были судить по другому делу, но не нашли достаточно улик. Хёнджину не сказал. Не хотел, чтобы он жил с мыслью, что преступника так и не нашли. Это заставляет его опомниться. Грудная клетка сжимается, как под давлением сотен кубометров воды — теперь они делят эту боль на двоих. Джисон был уверен, что после смерти Криса и Минхо его сложно заставить почувствовать эту безысходную, тупую, распирающую тоску, но у Феликса получилось. — Прости меня, — единственное, что приходит в голову. — За что простить? — Феликс немного удивляется, смотрит добрыми глазами и даже сейчас веснушки на его лице улыбаются. — Я ведь ещё не разобрался с произошедшим, а уже начал обвинять тебя. Прости. Джисон заключает его в объятиях, сжимает до хруста в рёбрах и позвоночнике, до невозможности сделать вдох, сколько есть сил, будто это их последнее объятие, последние минуты вместе. — Джисонни, я не могу дышать, — хрипит Феликс у самого уха, и Хан отпускает. Улыбаются неловко, старательно избегая прямого зрительного контакта, оба всё ещё чувствуют вину, что наждачной бумагой проходится вдоль той самой «совести». Джисон берёт инициативу и предлагает выпить перед приходом Чанбина, но только Феликс открывает рот, чтобы ответить, вспоминает, что он не пьёт уже несколько месяцев. Похоже, с того самого дня. — Чай? — Чай. Чанбин появляется в тот самый момент, когда Джисон разливает кипяток по чашкам. Услышав звук открывающейся двери, достаёт ещё одну. Чанбин пьёт без сахара, с молоком. Хорошо, что в холодильнике осталось немного. Хан входит в гостиную, служащую одновременно и спальней, не пытаясь натянуть улыбку. Кивает Чанбину, ставит чашки на стол. Он готов. Готов услышать правду, готов узнать, кто же то чудовище, что так беспринципно, мерзко, без доли сожаления надругалось над Феликсом и забрало жизни Криса и Минхо. Готов разобраться во всём. — Что ты помнишь с того вечера? Можешь воспроизвести все детали? — слова слетают с уст Чанбина естественно, и Джисон может поклясться — он говорит это чаще, чем «доброе утро». — Постараюсь. — Если тебе нужно больше времени или… — Нет. Я уже пережил это, Чанбин, — Феликс выпрямляет спину, будто хочет доказать присутствующим, себе и в первую очередь всепоглощающему страху, сковывающему сердце — он не боится. — Мы поехали на вечеринку. Там были в основном татуировщики, все из одной тусовки, и их спутники. Мы весь вечер и всю ночь пили как не в себя, кто-то отключился прямо за столом. Были, конечно, те, кто не пил, но меньшинство. Потом помню, мне стало плохо, я сказал Хёнджину, что выйду на улицу подышать воздухом. Там ко мне подошёл какой-то парень, представился другом Хёнджина. Лица не было видно, он был в маске, сказал, болеет, и ещё, что у него всегда на случай такой пьянки в машине лежат таблетки. Мы сели в машину… И он заблокировал двери. Не знаю, зачем согласился сесть внутрь. Я был так пьян. Джисон и Чанбин переглядываются. Всем троим некомфортно, но виду подавать нельзя. Есть истина, до которой они обязаны докопаться, и никакие чувства не должны стать этому помехой. — Почему вы решили, что это не он? Я имею в виду «в тюрьме сидит невиновный». Как вы это поняли? — У него рукав был забит полностью, ни одного миллиметра кожи без краски. Руки рассмотрел, когда… Хватался за рукава. У мужчины, которого осудили, нет тату, — Феликс уже говорил это Джисону, но только сейчас парень по-настоящему задумался над его словами. Чанбин смотрит уже на Хана. Парень выглядит так, будто понял что-то важное. Его зрачки не двигаются, дыхание словно замерло. — Ни одного миллиметра кожи без краски, говоришь? — Да, очень плотное тату. Джисон про себя озвучивает цитаты из дневника Минхо его же голосом, он уверен, что слышит его прямо сейчас, слышит Минхо, и он, кажется, даёт ему подсказки, вбрасывая в голову нужные строчки. «Познакомился там с одним парнем. Он немного странный тип, но в целом неплохой» «Это он. Я не могу поверить, что это он. Полиция — кучка бесполезных идиотов. Они посадили не того. Я боюсь говорить Феликсу, он ведь думает, что преступника уже наказали, а на деле в тюрьме сидит невиновный». Минхо ошибался. Он думал, что Феликс не знает, что посадили не того. — Ты с самого начала понял, что убийца Минхо, Криса и человек… Причинивший тебе вред — один и тот же мужчина? — Что? — Феликса пробивает крупная дрожь, а кровь отливает от лица. То ли от злости, то ли от обиды. — Если бы я знал, думаешь, стал бы молчать? — смотрит с укором. Больно даже предположить, что у близкого человека закрались мысли, что он мог скрыть правду, зная всё это. — Так, у тебя есть догадки? — вмешивается Чанбин. — По телефону ты сказал, что знаешь, кто это. — Я лично с ним не знаком, но знаю, кто он. Его зовут…

***

Джисон набирает номер. Он правильно всё сделал. Правильно сделал, когда позвонил Чанбину — теперь все будут знать, что случилось. Правильно сделал, когда сел за руль Шевроле и приехал сюда. Он выбрал лучший исход событий. Сейчас всё закончится.

***

за два дня

— Как это повлияет или уже повлияло на мою жизнь? Минхо ложится на спину рядом с Ханом, берёт его за руку и начинает гладить вдоль костяшек. — Я думаю, ты не хочешь знать об этом. — Скажи. Пожалуйста. Я хочу знать. Их еле слышный шёпот рассеивается где-то в воздухе под потолком. — У тебя есть родственники, которые испытывали что-то похожее? Джисон задумывается. Вспоминает, как в детстве на вопрос: «Почему я никогда не видел бабушку» мама отвечала: «Бабушка просто болеет и не может проводить с тобой время». Позже Джисон узнал, что на самом деле она уже больше пяти лет состоит на учёте психиатрической больницы. «Она безумна, — говорит мать. — Ведёт себя так, будто видит кого-то. Но я-то не вижу. Никто не видит, кроме неё». «Шизофрения простыми словами, — отвечает ей доктор». — Думаю, да. — Каково им, Джисон? — Каково, когда все твои родственники считают тебя сумасшедшей? Не очень классно, наверное, — Минхо пропускает иронию, явно слышимую в словах Хана. Переплетает их пальцы, не перестаёт гладить сухую кожу. — Не говори им. Они не должны знать. Люди боятся не таких как они. Джисон мог бы предположить, что Минхо беспокоится за сохранение тайны, вселенского секрета, но он знает, что Минхо беспокоится о нём. — Помимо этого есть ещё что-то? — Я не могу… — Нет, ты можешь Минхо. Мне нужно знать. Я уже по уши в дерьме со всеми этими загадками, сверхъестественными причудами и… И я не могу больше жить с мыслью, что со мной что-то не так, а я даже не знаю что и чего ожидать дальше. — С тобой всё так, Хани. Всё от самого начала и до конца. Джисон поджимает губы. Ему приятно и печально одновременно, ведь с ним явно не всё в порядке, но рядом с Минхо так легко в это поверить. — Ты расскажешь? — Ладно. Обычно эта способность у людей появляется сразу после рождения, но иногда может и в течение жизни. — Как именно? Почему? — Насколько мне известно, это происходит из-за того, что человек не по своей воле шагнул за грань, разделяющую мир живых и мёртвых. Чаще всего это дети, которые чуть не умерли в утробе матери или в момент появления на свет. Иногда это могут быть взрослые, но только если в роду были похожие случаи. — Вроде хронической болезни, да? — Это не болезнь, Джисон. Это не недостаток, не грех, не уродство и не безумие. Это дар. — А если я его не хочу? Джисон колеблется. Что, если Минхо трактовал вопрос иначе? Субъективно? Слишком лично? Что, если услышал не: «Я боюсь иметь способность, которая делает меня изгоем. Я боюсь видеть людей, которых больше нет», а: «Я жалею, что встретил тебя». — Если ты уже её не хочешь, то я не должен говорить тебе остальное. — Нет, скажи. Минхо закрывает глаза, собирается с мыслями, но не находит ни одного слова, которое могло бы смягчить или сделать всё менее устрашающим. — Проводники притягивают смерть. Они остались в живых, хотя должны были умереть, а значит, смерть будет преследовать их. Точнее… Они и есть причина смертей. Они вытягивают жизненную энергию из окружения, и с людьми вокруг происходят несчастья. Не по их воле, конечно. Это просто закон баланса. Минхо продолжает добавлять какие-то предложения в попытке утешить Джисона, но он его уже не слышит. Смотрит в потолок и хочет, чтобы он обвалился прямо сейчас, чтобы в дом влетела комета или самолёт, или… Хоть что-нибудь, лишь бы не жить с осознанием, что он — причина несчастий. Вспоминает бабушку. Её сестра, её второй и третий сын, её родители — все они погибли от разных болезней или в несчастных случаях. Джисон понимает — проживи он такую же долгую жизнь, как бабушка, и все его близкие, все его дорогие люди погибнут. Он сведёт их со свету своим существованием.

***

за день

Мама всегда рада его видеть. Всегда готова открыть свои тёплые объятия, когда ему нужно утешение, готова выслушать. Только Хан появляется на пороге квартиры, она сразу же предлагает обед, чай и уже накладывает еду в лотки, чтобы он взял с собой. — Ты так исхудал, сынок. Небось одним рамёном питаешься? Джисон кивает. Маме не обязательно знать, что последний раз он полноценно ел два дня назад, и что от вида и запаха еды его воротит. — Ты хотел о чём-то поговорить? По телефону ты казался обеспокоенным. Тут она не угадала. Джисон уже не обеспокоен. Вчера Минхо открыл ему глаза на многие вещи, на будущее, настоящее и прошлое. Теперь Джисон знает, а когда знаешь, уже не страшно. — Я хотел поговорить о моём рождении. Мама сразу же меняется в лице. — Зачем? — У тебя были осложнения, когда ты была беременна, да? — Джисон, зачем тебе это? — Пожалуйста. Просто скажи. — Ладно. Всё ещё не понимаю, зачем тебе это, но… До восьмого месяца всё было хорошо. Но потом мы с твоим отцом решили навесить маму. Она всегда называла её «мамой» пусть это и не её родственница. Джисон всегда находил это странным, они ведь даже не говорили о ней вслух. Будто её никогда не существовало. — Мы приехали в больницу, она так оживилась, когда увидела меня. Всё было хорошо, она положила руку на живот и сказала, как сейчас помню: «Ребёнок будет как я». Я испугалась, подумала, опять бредит. Мне сразу стало плохо. От нервов, наверное. Мы с отцом так долго пытались завести ребёнка, врачи говорили, есть угроза выкидыша или внематочной беременности, но всё было хорошо! А тут эти слова. После той встречи мне пришлось лечь на сохранение до самого дня родов. А когда роды начались… Мне было так больно. Ты родился, я смотрю на врачей, а они в немом ужасе переглядываются. Я поняла, что ты не кричишь. Всё, как говорил Минхо. Именно так, как должно было быть, и теперь Джисон убедился окончательно. Хан меняет тему, чтобы не вгонять маму в печаль. Про себя отмечает, что с момента, как съехал от родителей, она и впрямь похорошела. Крепко обнимает её на прощание и отправляется домой, не дождавшись отца. По дороге Джисон открывает мессенджер на одноразовом телефоне, набирает короткое сообщение и выключает его сразу после того, как появляется отметка «прочитано». Наверняка у человека, получившего его сейчас, дикий ступор, паника или приступ агрессии. Наверняка слова Хана заставили его впасть в крайность. Джисон уверен — всё пройдёт именно так, как он планирует.

***

день х

Хан заезжает в участок, привозит Чанбину самый вкусный и дорогой чай, который только можно найти в Сеуле. Чанбин немного удивлён приподнятому настроению Джисона, но рад за него. По поводу их дела ничего не говорит. Не хочет или не может. Джисон навещает Хёнджина. Привозит ему все «долги» по эскизам, чему мастер удивлён не меньше Чанбина. Они болтают о всякой ерунде около часа. Напоследок Хан хлопает его по плечу и желает хорошего дня. Джисон приезжает к Феликсу. У него сегодня выходной. Вместе они пьют кофе, обсуждают насущные проблемы на работе, погоду, да и всё что угодно. Хан всё это время улыбается и смеётся. Феликс рад видеть его таким. Джисон садится в Шевроле и видит на пассажирском Минхо. — Ты ведь знаешь, куда я собираюсь? — Да. Уверен? — Уверен. Минхо молчит всю дорогу и исчезает, как только машина подъезжает к месту назначения, которое Джисон скинул в сообщении вчера тому человеку. Хан притормаживает. Видит перед собой его. Мужчина одет в объёмное тёмное худи, на лице маска, в дополнение к этому на голове капюшон. Джисон знает, что это опасно, почти безрассудно, но ему уже всё равно. Выходит из машины. — Здравствуй, Хан Со Джун. Татуировщик смотрит на него, как на мясо. Джисон знает, если бы в том сообщении не сказал, что при его смерти или пропаже информация просочится в полицию, Со Джун уже застрелил бы его. Его тело уже лежало бы на асфальте или валялось в канаве. — Ты принёс? — Да. — Отлично. Садись в машину, поедем пересчитаем. — Думаешь, я дурак? Никаких машин. — А что, эта Шевроле тебе что-то напоминает? Видишь, она всё ещё на ходу, — Хан готов сказать сейчас всё что угодно, ведь это чудовище ничего ему не сделает, если шкура дорога. Мужчина скрипит зубами от злости. Джисону это однозначно нравится. — Или ты садишься в машину, или я рассмотрю это как попытку меня обмануть. Со Джун подходит к пассажирскому сидению. Садится после Хана. Они выезжают на трассу. Долго едут в тишине. В странной, почти нереальной по своей абсурдности и перенасыщенности эмоциями тишине. — Я понимаю, зачем ты убил Минхо, но что насчёт Кристофера? Зачем? — Хотел тебя проучить. Чтобы не лез, куда не нужно, — на удивление мужчина не тянет с ответом. — Проучить? — Я видел тебя в его квартире. Пришёл как-то, а там ты спишь. Понял, что начал копать. — Совесть не мучает? Со Джун хмыкает. — Да ты сам не намного лучше. Я причинил столько страданий твоим близким, а ты решил, что деньги важнее справедливости. Джисон ничего не отвечает. На пустом отрезке дороги разгоняется почти до предела, нарушая все возможные правила. Татуировщик не на шутку пугается, сжимается каждой мышцей тела и словно врастает в сидение. — Ты чего делаешь? Джисон начинает спокойно, но с каждым словом в его голосе всё больше безумной эйфории. — Справедливость — это не арест и тюрьма, где тебя будут содержать на налоги. Справедливость — не закон, не правило, не мораль. Справедливость у каждого своя. — И? — И по моей ты должен сдохнуть. Выжимает педаль газа в пол. Спортивная машина летит так быстро, что скорость звука кажется не такой уж недостижимой. Вдыхает. Со Джун пытается схватиться за руль, пытается что-то сделать, но уже слишком поздно. Хан выворачивает на максимум. Шевроле слетает с дороги, переворачивается несколько раз и останавливается навсегда. Перед чёрными глазами смерти Джисон улыбается, отдаёт себя в её руки с облегчением и блаженной лёгкостью.

***

— Привет, Хани, — Джисон открывает глаза, видит Минхо и Криса. — Привет. Теперь всё так, как должно быть.

***

я был заблудшим странником.

***

хочу сказать тебе, мой милый друг, ответственность всегда лежит на твоих плечах. не повторяй моих ошибок, найди смысл и неси груз ответственности покорно. сам. ведь смысла нет и не было никогда