Сопутствующие потери

Трудно дышать. Словно кислород высасывают из тела и внутри создаётся огромный, бесконечный вакуум. Вокруг ничего - пейзаж расплывается в периферическом зрении. И внутри так же пусто. Нос словно покалывает где-то изнутри. Кальмиусский отводит взгляд вверх. Кальмиусский сжимает плотно губы, разрывая их изнутри зубами. Кальмиусский не дышит, чтобы сердце не билось, остановилось, чтобы всё замерло и отмотало время вспять. «Боль физическая затмит боль духовную. Яркий свет высушит непрошенные слезы», - кажется ему. Но горячие солёные капли оставляют свой след на щеках, они капают в грязные весенние ручьи, что впадают в глубокие колдобины на дорогах. Яркое степное солнце слепит холодным безжизненным светом, освещая пики терриконов, стволы шахт, трубы заводов и темноволосую макушку. Ноги утопают в ледяной мягкой почве. Вокруг абсолютная тишина. Раньше здесь летали беспилотники и разрывались снаряды, проезд был перекрыт для гражданских. Ещё раньше по широким грунтовым дорогам люди на старых советских велосипедах ездили в Донецк и обратно. До областного центра - рукой подать, а там уж вся родня, друзья, кумовья, коллеги по смене. Городская трасса не могла связать их так, как общие семьи, проживающие в посёлках Старомихайловки и Абакумова, Александровка и микрорайоне Жилплощадка. Всё общее, всё единое целое - неделимое, неотрывное, болезненно-родное. Донецк не может смотреть на её спокойное умиротворённое лицо. Он не может слышать сладковатый запах её разлагающегося, разорванного снарядами тела. Кальмиусский не понимает, как такое может быть. Она же была тут, рядом с ним. Он плакал на её коленях от боли, он прижимал её к своей груди от радости, он кричал ей о своих неудачах, а она лишь мягко обнимала своими мозолистыми рабочими руками и покачивала головой. Сестра была тут, буквально на расстоянии вытянутой руки: всепонимающая, заботлива, тёплая, ласковая. Она была словно мама, который маленький Богдаша никогда и не мечтал иметь. Словно светлый ангел-хранитель, которого Донецк прикончил собственными руками. Богдан хочется отвернуться, хочет уйти, исчезнуть, спрятаться, закрыться в своей квартире и спиться от горя. Его хватают сзади, сжимают рёбра до хруста и поворачивают за подбородок к замотанному белой тканью трупу. - Даже не моргай, - шёпот над правым ухом, - Я больше не дам тебе бегать от ответственности. Достаточно баловства с тебя, детство закончилось. - Максим, отпусти. Донецк пытается выбраться, зажмурившись, чтобы ничего не видеть. Ничего, ничего, ничего внутри него нет и сказать ему нечего брату. Пусть это закончится. Пусть солнце зайдёт за Петровские терриконы, пусть настанет ночь и утром он проснётся от этого кошмара. - Максим, пожалуйста, отпусти меня, - тихая просьба срывается на крик, беспомощный и жалкий. Плечи трясутся в рыданиях и Макеевка держит обмякшее тело младшего практически на весу, не отпуская и притаскивая всё ближе и ближе, и резко поворачивает чужое лицо к своему. - Прекрати рыдать, - сквозь зубы цедит, зло и страшно, как в детстве. Донецк всегда боялся старшего. Тот легко впадал в бешенство, теряя самообладание и замахиваясь офицерским ремнём с тяжёлой металлической бляшкой направо и налево так, что перепадало всем в далёкие дореволюционные годы. Он уважал только Ростов и Волгоград и это, вероятно, единственные люди, которые могли найти к нему подход. Донбасские как не старались, могли лишь создавать имитацию нормальных отношений с бывшим донским казаком, а столица края и вовсе часто проклинал тот день, в который он родился родным братом Макеевки, при этом с годами взросления превратился в его практически идентичную копию. - Прекрати строить из себя жертву, Донецк, на твоё нытьё смотреть уже противно, - руки разжимаются и тело безвольно падает на землю, чуть не сваливаясь в вырытую рядом яму. Всё плывёт, голова не соображает, смешиваются чужие голоса, живые и мёртвые. Богдану страшно и горестно одновременно, он чувствует бесконечное желание спрятаться, зарыться в почву и остаться прям тут, в самом безопасном и спокойном месте в мире - рядом с сестрой. Он часто заходил к ней после смены, заезжал на своём красном запорожце - в те времена труд шахтёров оплачивался с лихвой и даже без статуса воплощения Кальмиусский младший мог позволить себе автомобиль. У Красногоровки было всегда чисто. Аккуратный цветник у дома, выбеленные стены хаты и хозяйственных построек, чистая вода в колодце и аппетитный запах из печи. Богдан приезжал к ней на все выходные, дабы помочь с работами в колхозе и отдохнуть от городской суеты. Он знал, что ему тут всегда рады. Всегда о нём побеспокоятся, накормят и напоят, заштопают рабочую робу и дадут с собой "в город" пару мешков гостинцев с грядок. Соломия плохо умела читать и писать, её речь была похожа больше на суржик, чем на русский язык и не была похожа на те по-социалистически правильные воплощения городов, что окружали областной центр на партийных съездах. Она коверкала слова, крестилась при виде непонятных новшеств техники, звонко смеялась на его дурачества и ещё подростком водила его тайком от партии в церковь, показывая сцены страшного суда и рассказывая, что случится, если братишка не спрячет крестик в потайной карман перед сменой в шахте. И Богдан прятал. Потому что всегда был трусом. Именно поэтому допустил её смерть. По голове словно бьют стальной киркой, когда он думает о возможности поговорить с Москвой. Отстоять своё мнение и защитить своих родных. Он боялся остаться одним, боялся, что Михаил Юрьевич его снова бросит, оставит ненужной пустынной буферной зоной и некогда город миллиона роз сгниëт заживо без бюджета, производства и людей. И так всё закрыто, он и так существует лишь на выделяемых федеральных средствах, что ему не забывают припоминать на каждом совещании. Последние года он не поднимает взгляд выше положенного, не говорит больше, чем от него требуются, не выбирает формат управления территориями - всего лишь попытка встроиться в систему. Быть как все, быть снова частью целого. И пусть это получится, но ни одобрительное похлопывание по спине от Москвы, ни приободряющие слова Ростова никогда не помогут стереть из памяти грохот залпов в сторону домов Красногоровки, превращённой в огромный укрепрайон. Бесконечный шум обстрелов в голове прерывает резкая боль в боку. Максим, не вынимая рук из карманов старого кожаного пальто, одним пинком ноги переворачивает воплощение к себе, не давая и шанса уткнуться лицом в землю. Столица сгибается пополам, солёная пелена искажает образ воплощения, склонившегося над ним, грубые черты лица и шрамы размываются, чёткие линии подбородка и скул смягчаются и на мгновение кажется, словно проблеск горя и тоски отражается в чужом изгибе губ. Несмотря на второстепенное положение в регионе, старший брат был сильнее. Выносливее. Опытнее. Лучше. Донецк читал это по его твёрдому холодному взгляду, по его нарочито расслабленной позе и равнодушному выражению лица. Он - недостижимый идеал, о котором Кальмиусскому-младшему неизвестно практически ничего. Они близки во всём - в территориях, людях, архитектуре, культуре, производственных цепочках, истории, собственной внешности и фамилии, но ментально - это самый далёкий и чужой человек. Даня трус и вечная жертва, обвиняющая в проблеме всех вокруг и, конечно, себя, но не делающий ничего, чтобы исправить положение. Да, он храбрится, набирается мужества и уверенности в себе, но каждая неудача, каждое горе ломает его изнутри. Он не хотел воевать. Он хотел защитить себя и близких. Так почему же вышло наоборот?.. Максим опускается рядом и одним движением руки притаскивает младшего за куртку ещё ближе. - Знаешь, в чем твоя проблема, брат? В безалаберности и дурости, которые заставляют тебя думать, что не пользоваться своими мозгами, а подсаживаться на чужие - норма. Но посмотри на результаты подобных решений, - рука указывает на соседнюю могилу, в которой они год назад закопали то, что осталось от Марьинки, - это люди тебя надоумили задрать нос и отказаться от своих же городов. От своей семьи. Сначала ты своими руками чуть не придушил того бедного парнишку, младшего брата Миры, которого назначили на должность вместо тебя - я молчал. Потом ты собственноручно стёр из народной памяти жертвы тех городов, что остались за линией соприкосновения - я также молчал. А затем мы с тобой на пару по плану, выданному сверху, прикончили своих сестёр. Голова опущена, волосы закрывают мокрую покрасневшую кожу щёк. Слезы текут уже отдельно от мыслей, Донецк думает о том дне, когда всё это началось, когда земля вздрогнула от взрывов, а от проезжающих колонн техники дрожали стены домов. О том дне, когда он думал, что показывает свою смелость и преданность, однако жизнь явно заводит его не туда. Он злится на судьбу, на брата, на Москву, на Киев - на всех. Но горечь от собственной трусости не даёт открыть рот, лишь смыкает зубы ещё сильнее. Ещё, ещё, чтобы себе навредить, чтобы сломать эту челюсть, разодрать в кровь губы, выдавить эти ненавистные глаза - это ведь всё не его, это не может быть его. Он не мог так поступить. Он не мог промолчать, он не мог поставить семью на последнее место, нет. Даня не такой. Не такой же, да? Его снова резко встряхивают: - А теперь ты заявляешь, что отстраняешь от ведения дел в республике меня с Корсунь, зато притаскиваешь Приазовского. Но это твоё право - считать, что он больше подходит под важные государственные дела, - Макеевка разворачивает младшего лицом к себе и смотрит так, словно видит все эти терзания, весь этот страх и боль. И увиденное его раздражает так, что сводит скулы. - Моё же право считать, что ты зазнавшаяся малолетняя дрянь, которую в своё время все сначала перехвалили, а потом пережалели. И которая в своём самолюбии слегка оторвалась от родной земли, что позабыла о результатах своих действий. Так вот, - широкая ладонь сжимается с силой в кулак, оттопыривая мясистый указательный палец с грязными из-за забившейся угольной пыли ногтями. Рука в потёртом облезшем кожаном рукаве указывает прямо на могилы, и словно не только их семьи, а и на все. Донецк передёргивает нервной дрожью. - Это ты их убил. "Нет. Нет, это враньё", - холодным потом по спине. - Ты убил тех, кто в тебе души не чаял. "Это не так. Это вне контекста. Обстоятельства, случай, жизнь. Я не убивал", - побелевшими ногтями, впившимися в чужую кисть. - Убил тех, кто любил тебя, тварь, и кто зависел от тебя, нуждался в твоей защите. А теперь иди и смотри на то, что ты наделал. Может, наведёт на определённые мысли. "Я не хотел... Так не должно было случиться, я не думал. Не думал", - болью, пережимающей сердце и лёгкие. Пустым и ярким осознанием, что больше ничего изменить нельзя. Замах, удар, пинок. Пульсирующим жаром обдает лицо, но Донецку плевать. На всё плевать. Он понял, что натворил на своей же земле. Он лежит и его мысли обо всём, а голова чиста. Нет эмоций, нет горя, нет слез. Нет ничего в этом мире больше у него. И он совсем один. Пока о Юзовке заботились, пока поддерживали любой его шаг, пока холили и лелеяли - он мог твёрдо стоять на ногах, мог действовать, мыслить, решать судьбы, рваться вперёд. Но теперь, один, он не может ничего. Ему всегда казалось, что слезы, пролитые по загубленной судьбе, по утраченному комфорту и благополучию правдивы. Что вот она, истинная боль, которую он смог наконец познать за время своего существования. Оказалось, что все знания были не верны, все эмоции - просты и по-детски глупы. Да и сам Богдан просто маленький глупый ребёнок, несущий в себе обиду на всё на свете, не боящийся потерять то, что ещё осталось. Настоящая боль оказалась огромной дырой. Бездонным чистым озером, в котором тонешь, не проронив ни слова. Вечная вина за упущенное время и за собственную наивность, что камнем тянет тебя на дно, всё ниже и холоднее. В этом затопленном пространстве Богдан остался единственным живым существом. Нет ни сестёр, ни братьев, ни Луганска с Мариуполем, ни Ростова с Москвой. Здесь нет абсолютно никого, только он и факт того, что это всё. Можно рыдать, можно биться в истерике, можно желать смерти, но Кальмиусский младший лишь молча смотрит на вырытую могилу, в которую Максим аккуратно опускает труп сестры и кидает горсть земли следом. Ведь какой смысл в его криках и самобичеваниях, когда уже нельзя ничего исправить. Ведь уже умерших воскресить нельзя. Уже неторопливым уставшим шагом уходя в сторону дома сестры, Макеевка небрежно кидает через плечо: - Перед тем, как зайти обратно, утри сопли и приведи себя в достойный вид. Нечего младшим видеть столицу таким убогим ничтожеством. Донецк уже не слышит. Ничего. Нет больше слез и нет его прежнего. Нет прежней жизни. Перед глазами мелькают счастливые сцены из детства, но и его больше нет. Он медленно поднимается на ноги, набирая в руки горсть скомкавшейся мокрой земли. Обходит яму с другой стороны и кидает так же, как это сделал старший. Уши заполняет тонкий свист абсолютной тишины и уже не важно ничего, что происходит и происходило. - Я надеюсь, что тебе там хорошо. Настолько хорошо, что ты сможешь найти в себе силы простить нас за то, что мы сделали.Потому что я себя никогда за это не прощу. Донбасс всё также нежится в лучах южного солнца, как и сотню лет назад. Ветер несёт пыль с заброшенных шахт и заводов, шелестит ветвями, раздувая пожары от обстрелов где-то далеко на запад от границы. Сердце края замирает, больше не гоня по артериям кровь, медленно впадая в летаргический сон. Донецку больше ничего не хочется. Он добился воплощения всех самых потаённых страхов в жизнь. Он остался один, никому не нужный - ни стране, ни собственным жителям, и теперь семье. Ему некого смешить, не перед кем дурачиться и зазнаваться, некому гордиться им. Больше ничего. И никого. В этой безумной пустоте мертвых степей и древних могил.