Танец зарниц

      Проверка из министерства прибыла ровно через два дня после того, как Крив Кузьмич ушел в долгожданный отпуск. Василиса даже пожалеть успела, что пошла на поводу у совести и подписала проклятую отпускную бумажку — поддержки старого верного друга ей очень не хватало. Пусть проверка в колледже ничего правонарушительного и не нашла — не считая, конечно, ярких цветов волос некоторых студенток и слишком, по их мнению, развратный разрез на юбке профессора зельеварения. Отчитав директора, как школьницу, за несоблюдение устава колледжа как среди студентов, так и преподавателей, делегация из министерства посчитала свою работу выполненной, сообщила, что никаких причин для волнения нет, и пообещала когда-нибудь вновь заглянуть с проверкой. Разумеется, в следующий раз обязательно внепланово, как волной, чтобы уж наверняка выявить все косяки и недочеты.       Василиса лишь улыбалась сквозь стиснутые зубы, кивая точно китайский болванчик на каждую фразу достопочтенного начальства. Раздражал как сам факт проверки, так и главная проверяющая — сухая беззубая бабка с седым кандибобером, тремястами годами ранее чуть не испортившая Василисе аттестат. Отношения с бывшим преподавателем были уж очень напряженные, отчего существовала высокая вероятность, что старуха все-таки припишет какой-то противный, не особо существенный, но изъян: в виде тараканов или, чего доброго, служебного романа среди преподавателей. Не зря же юбку бедной Ларисы вспоминали едва ли не каждые пять минут.       Рука сама собой потянулась к верхнему ящичку стола, выуживая оттуда пачку сигарет и зажигалку. Громкий щелчок, особенно различимый в кромешной тишине, красный огонек на кончике тонкой дамской сигареты, запах табака, приятной резкой волной ударивший в ноздри. Василиса подумала о том, что сейчас бы неплохо было выпить кофе — вкусного, вареного, крепкого до вязи во рту. К Кощею что ли заглянуть на досуге? Он-то как никто ценил и вкусный кофе, и дорогие сигары — сам-то в свое время на них и подсадил.       Едва эти мысли бегло посетили голову, быстро сменившись на уже ставшие привычными переживания по поводу студентов, в дверь аккуратно постучались и уже через пару секунд порог кабинета перешагивал Финист Андреевич с двумя стаканчиками из кофейного аппарата в столовой.       — Эта машинная гадость на удивление очень вкусная, — сообщил он после краткого приветствия и поставил один из стаканчиков напротив Василисы. — Я подумал, что тебе после уматывающей проверки очень понадобится что-то сладкое и успокаивающее.       Нехотя спалив сигарету в ворохе заклинания, Василиса приняла презент и с удивлением смешанным с легким огорчением отметила: не кофе — горячий шоколад.       — Ты решил в отсутствие Крив Кузьмича перенять на себя его обязанности и стать моей нянькой? — спросила она, и Финист, добро улыбнувшись, пожал плечами:       — Подумал, что тебе будет приятно.       Конечно, ей было приятно. Да так, что нечто подозрительно похожее на бабочек забилось в животе, трепеща согревающим душу теплом.       Финист между тем внимательно оглядел кабинет и, обойдя стол, уселся на его край по правую руку от Василисы.       — Как проверка прошла? — спросил он, склоняя голову. Кулончик из камня на его груди, до одури простой и раздражающий Василису своей наивной пошлостью, от этого просто жеста покачнулся и запутался в рубашке.       Отметив это, Василиса встряхнула головой, отгоняя от себя глупые мимолетные мысли, откинулась на спинку директорского кресла и, вертя в пальцах еще горячий стаканчик, со вздохом сообщила:       — Подозрительно хорошо.       — По тебе не скажешь, — заметил Финист, щурясь.       — Устала просто, — сказала она, махнув рукой, точно на назойливую муху, и сделала глоток шоколада, поморщившись от приторного вкуса, скрипящего на зубах.       Финист, наблюдая за ней, громко усмехнулся:       — Кофе, прелесть моя, даже не проси: ты и так хлещешь его ведрами, так нельзя.       — Тоже мне, подмастерье Пилюлькина, — пробормотала Василиса, закатывая глаза. — И вообще, я тебе не прелесть.       — А кто ты, если не прелесть?       Невероятно притягательная, прежде не свойственная ему улыбка появилась на его лице. В ту же секунду Финист резко подался вперед и, ухватив пальцами женский подбородок, завлек Василису в поцелуй.       Ей показалось, что за двести лет без нее он отточил навыки поцелуев — прежде ни одно его прикосновение не отдавалось в ее душе и теле так, как сейчас, когда его губы лихорадочно искали ее, а руки сминали ее плечи, стягивая вниз пуховую теплую шаль.       Неизвестно, как далеко бы они зашли в тот момент, если бы дверь внезапно не распахнулась, пропуская Ларису Игоревну.       — Васён! — начала было она с порога, но заметив застанных врасплох коллег резко остановилась и, высоко вскинув изящные брови, хитро протянула: — Оох, я попозже зайду, не буду вам мешать.       Финист, уже успевший встать на ноги и даже поднять с пола и накинуть обратно на Василисины плечи уроненную шаль, поспешил сообщить:       — Ну что вы, Лариса Игоревна, лучше я пойду — мне нужно подготовиться к завтрашней лекции, — и, поравнявшись с коллегой, сквозь зубы шепнул ей на самое ухо: — Стучаться не учили?       — А вас замыкаться? — не осталась в долгу Лариса, и Финист, закатив глаза, спешно вышел.       Лариса же, дождавшись, когда за ним закроется дверь, перевела все внимание на Василису, прячущую покрасневшее лицо в ладонях, и с прытью школьницы запрыгнула на гостевое кресло и восторженно всплеснула руками:       — Мать, я поражена! Ты когда успела его заарканить?       — Раньше чем ты можешь себе представить, — вздохнула Василиса и наконец-то убрала руки от лица. Смысла дальше оттягивать подробности их с Финистом давнего знакомства она не видела — тем более что Лариса, в случае личной заинтересованности, могла вытащить любые факты из чьей-либо жизни.       — Та-а-ак, вы что, старые любовники? — выпытывала Лариса, подавшись вперед, словно желая что-то рассмотреть или получше расслышать.       Василиса вздохнула, собираясь с мыслями — это было особенно сложно, учитывая, что перед глазами все еще ясно стояла картинка недавнего поцелуя. Она чувствовала себя снова школьницей, глупой, влюбленной и отчего-то окрыленной, что было особенно странно: никогда за все пятьдесят три года супружества Финист на вызывал в ней подобных чувств. Неужели размякла на старости лет?       — Почти, — сказала наконец Василиса, вновь принимая осанистую позу, — мы были женаты двести лет назад.       Лариса присвистнула. И не от того, что сама была в два раза младше указанного временного промежутка, а от резкого осознания:       — Так вот почему на него мои чары не действуют. Я уж думала это я старею, а нет — просто он по другой сохнет! Погоди… Ты же не хочешь сказать, что я единственная, кто находится в неведение насчет вашего близкого знакомства?       — Нет, конечно. До тебя об этом только Крив Кузьмич знал.       — Слава Богу, я бы от тебя подобного предательства не пережила, — сообщила Лариса, весело хохоча, и, тут же понизив голос до шепота, поинтересовалась: — И давно у вас возобновление брачных игр?       Вместо ответа Василиса возмущено бросила в нее колпачок от ручки.       — Ты мне, Лара, вот что лучше скажи, — заговорила Василиса, уводя тему разговора подальше от ее личной жизни, — я зачем вчера на педсовете просила одеться скромно и по уставу? Чтоб мне потом Евдокия Ефимовна весь день твою юбку припоминала?       Лариса настолько глубоко закатила глаза, что карие зрачки почти полностью скрылись за веками. А глаза у нее, как и всегда: аккуратно накрашены неяркими, идеально подходящими под цвет блузки тенями и с безупречной, пусть и совсем небольшой, и невероятно кокетливой стрелочкой.       — Ничего не знаю: это самая монашеская юбка в моем гардеробе из всех.       — Даже представлять не хочу, как выглядит самая не монашеская, — сказала Василиса, покачивая головой.       — И не надо, — посоветовала ей Лариса, и они обе засмеялись.       Они проболтали еще час, обсуждая и прошедшую проверку, и здоровье студентов, и необъяснимый мор, повисший над колледжем, и решение об отмене из-за случившегося новогодних увеселений. А затем, едва Лариса, сославшись на скорое свидание, покинула директорский кабинет, Василиса твердо решила: никаких в этот день бумажек и отчетов до глубокой ночи. Только так нужные все последние месяцы отдых, горячая ванна и глубокий сон.       Она действительно провалилась в сон, едва голова коснулась подушки. Ей снилась ясная ночь полнолуния и волк с ярко-синими глазами, размеренно ступающий по дорожке, усыпанной кинжалами. Волк шел на удивление спокойно, не раня массивные лапы и то и дело оборачивался на Василису, сверкая подозрительно похожими яркими глазами…       Она проснулась оттого, что чьи-то руки неуверенно, однако весьма ощутимо толкали ее в плечо.       — Василиса Васильевна, вставайте, вставайте скорее, — услышала она и резко подорвалась, наставляя на неизвестного руку с заготовленным заклинанием.       Однако приметив замершего в испуге преподавателя стихийной магии Павлика Боброва, руку она все-таки опустила и натянула одеяло до самых плеч.       — Пашка, ты с ума сошел? А я если б я в тебя сейчас заклинанием швырнула?       Перекрестившись несколько раз, Павлик поднялся на ноги и громко гневно вздохнул, выражая в этом простом действии все скопившиеся нецензурные фразы.       — Я вас вообще трогать не хотел: я вас звал-звал, а вы не просыпаетесь, вот и пришлось расталкивать, — поведал он, в грустном смущении рассматривая пейзажи за окном. — Там мальчику-первокласснику плохо, он в медпункте сейчас. Пилюлькин просил вас привести.       Едва он успел произнести последнее предложение, как Василиса резким движением руки подозвала халат, буквально спрыгнула с постели и вперед молодого Павлика ринулась в медпункт.       В лазарете под строгим надзором Пилюлькина в самом деле в истерике сидел маленький мальчик Слава из сентябрьского набора. Раньше, чем успела об этом подумать, Василиса подхватила малыша на руки и прижала к груди, нежно поглаживая мелкие русые кудряшки и шепча что-то успокаивающее. Мальчишка, не особо разбираясь, обвил ее шею своими руками и, так и не переставая истошно плакать, доверительно прижался, уткнувшись носом в женское плечо. Пилюлькин же, пользуясь детской отвлеченностью, вколол ему успокаивающий укол.       Едва только крики детской истерики стихли, оставив после себя лишь тихие всхлипы, Пилюлькин устало опустился на стул и стянул с себя белую шапочку, принявшись обмахиваться ею вместо веера. Павлик, прежде скромно стоявший в дверном проеме, глубоко вздохнул.       Как стало известно из рассказа двух мужчин, именно Павлик обнаружил плачущего навзрыд и неестественно дрожащего первоклашку во время ночного дежурного обхода по колледжу и, почуяв нечто неладное, закинул его на спину и отнес в медпункт.       — Так что с ним? — тихо спросила Василиса, по-прежнему перебирая волосы сопящего на ее груди ребенка. — Это опасно?       — Ну не то чтобы опасно, но пару дней ему точно следует провести под моим присмотром, — заверил Пилюлькин, прекратив наконец обмахиваться шапочкой. Вместо этого он подошел к шкафу с лекарствами и открыл его настежь, взглядом бывалого оценщика осматривая высокий стеллаж. — У него кошмары, галлюцинации и судороги на фоне воздействия темно-магического излучения. Вы же знаете, дети особенно чувствительны к чернокнижию. А он еще и из семьи чистокровных светлых магов.       Немного понаблюдав за тем, как доктор-коротышка пытается допрыгнуть до нужной ему полки, Василиса поцеловала в висок прижавшегося к ней Славу — все еще дрожащего, горячего и покрытого солоноватой испариной — и резко приказала, обращаясь к Павлику:       — За младшекурсниками особый надзор. Внимательно прислушиваться к каждому всхлипу и реагировать сразу, а не когда ребенок в истерике задыхается. Мне лично докладывать о каждой мелочи.       — Но если я буду следить за младшим крылом, кто будет за старшим? — спросил в искренем недоумении Павлик. В самом деле, прежде хватало одного дежурного учителя в ночь — исключения делались разве что в выходные и праздники. — Василиса Васильевна, вы ж знаете, они чудят похлеще второклашек.       — Пошлите за ними следить Астера. Все равно ночами не спит. И поживее!       Павлик тут же послушно умчался в астрономическую башню.       Василиса покинула медпункт, когда стрелки на часах медленно, но верно приближались к четырем утра. Маленький Слава к тому моменту окончательно успокоился и мирно сопел на кушетке под присмотром Пилюлькина, а Павлик, явно испугавшись директорского гнева, ежеминутно строчил ей отчет о положении в младшем крыле.       Не дойдя до своей спальни несколько пролетов, Василиса устало оперлась плечом об оконный косяк, бессмысленно глядя на бескрайние лесные просторы. Где-то там, на горизонте, начинали свой очаровательный танец редкие зимние зарницы. Где сейчас били молнии и клокотал гром? Сложно было представить. Ровно как и сложно представить все масштабы происходившего в колледже: студенты и преподаватели точно наблюдали красочную зарницу — сотую часть чудовищной уничижительной грозы.       Глаза защипало от полившихся слез. Хотелось реветь до потери пульса, совсем как маленькая, только не ясно до конца от чего: от осознания ли собственного бессилия или от страха за дальнейшую судьбу учеников. Сколько из беззащитных подопечных еще станут жертвами губительной болезни? А уже сраженные неизвестной хворью — поправятся ли? Об этом было страшно даже думать.       — Василиса? — раздался за ее спиной удивленный уставший голос, и она испуганно обернулась, второпях вытирая мокрые щеки.       Финист стоял всего в паре шагов от нее, в пижаме и накинутом поверх нее теплом махровом халате. Первым делом она, повинуясь внутреннему страху, внимательно заглянула ему в глаза и спокойно выдохнула: обычные серые, даже несколько блеклые.       — Ты чего здесь делаешь в такую рань? — спросила она, пытаясь держать себя в руках, однако голос предательский дрожал из-за слез.       — Бессоница, — коротко ответил Финист и, не говоря больше ни слова, уверено шагнул к Василисе, заключив ее в объятия.       Противиться ей отчего-то не хотелось. Она лишь спрятала голову у него на груди, зарыдав так, как давно просила душа. А он молча перебирал ее растрепанные волосы, не мешая, и лишь изредка целовал в светлую макушку.